Что, черт возьми, она ему наговорила?

Та женщина — кто она? Почему так одета? Почему орала на Яра? И главное — почему он молчал, да еще и позволял ей орать?

Пять лет назад. Командировка. Я всегда знала, что там было тяжело. Но что именно? Он никогда не рассказывал подробно. Отмалчивался. А я не давила. Думала, не хочет вспоминать — не надо.

А если не хотел вспоминать потому, что было что скрывать?

Господи, Вася, не сходи с ума. Ты же знаешь его. Семь лет. Семь лет гарнизонов, бессонных ночей, его кошмаров, твоих слез. Не может быть, чтобы он...

Может.

Перед глазами встало лицо мальчика. Его глаза. Точь в точь на старой фотографии — вылитый этот пацан. Те же брови, тот же разрез глаз, та же упрямая складка у губ.

Совпадение?

Слишком много совпадений.

— Василиса Сергеевна? Вы в порядке?

Я вздрогнула. Рядом стоял сержантик с КПП. Смотрел на меня с тревогой, переминался с ноги на ногу.

— Ты знаешь, кто это? — спросила я. Голос звучал глухо, чуждо. — Женщина эта?

Сержант замялся. Опустил глаза. И это молчание сказало мне больше, чем любые слова.

— Ну... — он переступил с ноги на ногу. — Ярослав Георгич не велел говорить.

— А я тебе не Ярослав Георгич! — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает ледяная злость. — Я его жена. И если ты сейчас не скажешь, я пойду к нему и скажу, что ты вел себя как... как...

Я не договорила. Сержант побледнел.

— Василиса Сергеевна, ну вы чего... Я ж ничего не знаю толком...

— Говори, что знаешь.

Он вздохнул, оглянулся на КПП, будто ища поддержки. Не нашел.

— Он ее привез где-то полчаса назад. Сидела в машине. А когда они вернулись… ну… это… Она выскочила.

— И?

— И... — сержант сглотнул. — Она как увидела его, так сразу закричала.

— Мальчика? — я ужаснулась.

— Нет же! Ярослава Георгича.

— «Ты! — кричит. — Ты не отвертишься! Где ты был пять лет?» Мы не вслушивались, честно. Но слышно было. Она требовала чего-то, деньги вроде. И все время на ребенка показывала. Мол, это, короче, ребенок.

У меня внутри похолодело.

— А мальчик? — спросила я тихо. — Что мальчик?

— А что мальчик... — сержант пожал плечами. — Стоял, смотрел. Когда она закричала, он к Ярославу Георгичу прижался. За руку его схватил и не отпускал. Она к нему шагнула — он от нее шарахнулся. Честно говоря, Василиса Сергеевна, странная она какая-то. На мать не похожа.

— В смысле?

— Ну, — сержант покрутил пальцем у виска. — Ребенок потерялся, она орет, требует, а ребенка даже не обняла. Ни разу. На него — ноль внимания. Все к Ярославу Георгичу лезла. И одета... — он запнулся. — Ну вы сами видели. Не по-матерински.

Я молчала. Слова падали в душу, как камни в воду — тяжело, глубоко, расходясь кругами.

«Не отвертишься».

«Где ты был пять лет?»

«Это твой, смотри, похож».

— Спасибо, — сказала я автоматом. Развернулась и пошла обратно.

Вот только ноги идти отказывались.

Я шла к дому, и каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными, чужими. В руках я все еще сжимала дурацкую книжку, которую хотелось зашвырнуть со всей силы.

Мысли разрывали голову.

Кто она? Откуда? Почему?

Я достала телефон. Набрала его номер.

Один гудок. Второй. Третий.

Сброс.

Я остановилась посреди двора. Уставилась на экран.

Он сбросил. Он никогда не сбрасывал мои звонки. Никогда.

Я набрала снова.

Сброс.

Еще раз.

Сброс.

— Ярослав Георгиевич, — прошептала я в пустоту. — Ты что творишь?

Я зашла в подъезд. Поднялась на наш этаж. Открыла дверь.

В квартире было тихо. Телевизор в спальне все еще работал — я забыла выключить мультики. Глупые детские мультики, которые теперь напоминали о нем. О мальчишке, который вцепился в моего мужа и называл его папой…

Папой…

Неужели все это чудовищная правда? Он знал, сбежал от этой женщины? Скрывал столько лет…

И тут меня накрыло.

Злость. Дикая, слепая, выжигающая все внутри злость.

Как он посмел прятать от меня правду, делать из меня дуру?

Семь лет. Семь лет я была с ним. Семь лет терпела его характер, его ревность, его вспышки, его ночные кошмары. Семь лет я его… любила. А он?

Что он делал все это время он?

Перед глазами стояла картинка: он заталкивает ее в машину. Резко, грубо. Защищает? Или прячет улики?

И мальчик. Этот мальчик с его глазами.

Я вскочила. Схватила со стола первую попавшуюся тарелку.

— Как ты смеешь! — закричала я и швырнула ее об пол.

Тарелка разлетелась на сотни осколков. Белых, острых, как моя боль.

Но легче не стало.

Я схватила чашку. Любимую Ярослава, из которой он пил кофе по утрам.

— Ты обещал ей?! — заорала я, швыряя чашку вслед за тарелкой. — Что ты ей обещал, гад?!

Чашка разбилась с тонким жалобным звоном.