Надо поесть. Организм требует, даже если душа ничего не хочет.

Вот только дома готовить было больше не в чем, да и есть не из чего.

Солдатская столовая работала весь день, для офицеров отдельный график. Мы с Яриком часто туда заглядывали — когда лень было готовить, когда он срывался с обеда, когда просто хотелось побыть среди людей.

Я любила готовить сама. Баловать мужа после долгого рабочего дня. Заходила в столовую редко, только если время поджимало. Но сейчас...

В столовую я пошла через плац, обходя казармы. Майское солнце все так же слепило, птицы все так же пели. Как будто ничего не случилось. Как будто мой мир не разлетелся на осколки вместе с тарелками.

В столовой было пусто.

Время обеда давно прошло. Солдаты разбежались по нарядам и занятиям. Только в глубине слышались редкие голоса работников — гремели посудой, переговаривались.

Я зашла в тамбур, где мыли руки. Небольшой закуток с раковиной, зеркалом и вешалкой для верхней одежды. Отсюда был выход прямо в обеденный зал, но тебя не видно. А ты видишь все из темноты на свет.

Надо просто умыться. Привести себя в порядок. А потом выйти и поесть, как нормальный человек.

Я включила воду. Холодная, обжигающая. Подставила ладони, ополоснула лицо. Посмотрела в зеркало.

На меня смотрела чужая женщина. Красные, опухшие глаза, спутанные волосы, на футболке — какие-то пятна.

— Дура, — сказала я своему отражению. — Дура ты, Вася.

Голос дрогнул.

Я отвернулась от зеркала, оперлась руками о раковину. Закрыла глаза.

И тут я услышала голоса.

Они доносились из зала. Женские. Зина, буфетчица, и еще кто-то — кажется, повариха Надя. Говорили громко, не стесняясь. Видимо, думали, что в столовой никого нет.

— ...ты представляешь, что я узнала? — голос Нади был полон возбуждения. — Мне мой Витька рассказал, а ему с КПП ребята передали.

— Чего еще? — Зина аж засопела от любопытства.

— Про ту девку, что сегодня приезжала. Которая матерью называется. Она ж не просто так объявилась!

— А как?

— Она в городке уже несколько дней живет! У Савельевых квартиру сняла, в двухэтажке. Помнишь, они сдавали?

— Ох ты ж... — Зина аж работать перестала. — А чего ж она раньше не приходила, если мать?

— А вот слушай! — Надя понизила голос, но в пустом зале все равно было слышно каждое слово. — Она этого пацана специально сюда отправила! Сама! Представляешь?

У меня внутри все оборвалось.

— Да не может быть! — ахнула Зина.

— Точно тебе говорю! Витька мой с одним сержантом разговаривал, а тот с КПП. Пацан-то, оказывается, два километра пешком от городка до части прошагал! Один!

— Господи Иисусе... — Зина перекрестилась. — Два километра? По дороге? А если б машина сбила? Если б в лес ушел?

— Вот и я о том же! — Надя аж задохнулась от возмущения. — Она его специально отправила, понимаешь? Чтобы он сам пришел, нашел этого... ну, кого искал. Чтобы командира увидел. Чтобы привязался. А она потом явилась — мать, вся из себя, требования выставлять.

— А если б сгинул по дороге? — Зина всплеснула руками. — Ну что за мать? Не мать, а кукушка! Такие детей своих бросают, а чужим не надо...

— Тише ты! — шикнула Надя. — А ну как кто услышит?

— Да кого тут услышишь? — отмахнулась Зина. — Всех уж отобедали. Одна ты да я.

Я стояла в закутке, вцепившись в край раковины. Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Да какой там!

— А Василиса-то с ним сидела, — продолжала Надя. — Привязалась, поди.

— А чего ж не привязаться? — вздохнула Зина. — Она ж детей не может. Вот и тянется к чужому. А этот пацан, говорят, вылитый Мудренко. Ты видела?

— Не видела, но слышала. — Надя загремела посудой. — И что теперь будет?

— А кто ж его знает. — Зина понизила голос. — Эта кукушка, видать, денег хочет. Или мужа. Потому и ребенка подослала. Чтобы Мудренко глянул — похож, кровинка родная, не откажешься.

— А если не его?

— А какая разница? — Зина хмыкнула. — Похож — значит, его. Разбираться никто не будет. А Василиса... что Василиса? Куда она денется?

Я стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и слушала.

Куда я денусь?

Мысли метались в голове. Она его специально отправила. Специально. Чтобы нашел. Чтобы привязался. Чтобы Ярик посмотрел на этого мальчика, на его глаза, на его упрямый подбородок, и...

И что?

Я вспомнила, как Ярик укачивал его ночью. Как прижимал к себе. Как говорил «сынок» — случайно, но говорил. Как смотрел на него, когда думал, что я не вижу.

Он уже привязался.

Я открыла глаза. Медленно, стараясь не шуметь, я отступила к выходу. Прошла мимо кухни, где гремели посудой Зина с Надей, и вышла на улицу.

Я не плакала. Слез не было.

Была только пустота. И злость.