Глава 1

— Дышите, — командую я, прикладывая холодную трубку фонендоскопа к спине рядового Смирнова. — Не дышите. Еще раз дышите.

Смирнов — молодой, конопатый, с шеей, которая еще не доросла до воротника военной формы, и с легким пушком над губой, что бритье ему явно пока только снится. Пришел с жалобой на боль в пояснице. Скорее всего, просто застудился на утренних марафонах, но осмотреть надо.

— Ой, холодно-то как, товарищ фельдшер, — тянет он, но улыбается при этом до ушей. — А у вас руки всегда такие теплые, приятные?

— Всегда, — сухо отвечаю я, записывая что-то в карту. — Одевайтесь. Я выпишу направление на анализы.

— А может, вы меня просто своими ручками согреете, Василиса Сергеевна? — не унимается он, натягивая тельняшку. Глаза блестят, дурак молодой, совсем жизни не знает. — Говорят, у медиков руки лечебные. Особенно у таких красивых...

Я поднимаю глаза. Можно подумать. Тьфу ты.

— Смирнов, я замужем, — говорю я максимально спокойно. Спокойствие — наше всё в работе с личным составом.

— Так я ничего такого, — он снова лыбится, складывая руки на груди. — Я просто комплимент. А муж у вас, говорят, страшный человек? Сам начальник базы?

Я усмехаюсь про себя. Страшный человек. Если бы он знал.

Семь лет, три гарнизона, бесконечные коробки при переездах.

Облезлые стены квартир, которые мы с Яриком каждый раз, переезжая, красим сами, и этот запах. Запах нашей кочевой жизни.

Даже не знаю кто страшнее… Ярослав Георгиевич или я, когда мне сообщают об очередном задании у черта на куличках.

Криво ухмыляюсь.

— Работа у него такая — быть страшным, — отвечаю уклончиво. — А вы, Смирнов, меньше комплименты раздавайте, лучше форму носить учитесь правильно. Вон ремень болтается, как на корове седло.

Смирнов хихикает, явно принимая мой выговор за кокетство. Ну что за наказание?

И тут дверь распахивается с такой силой, что ручка входит в стену, оставляя в ней приличную вмятину.

На пороге стоит мой Ярик.

Ярослав Мудренко, подполковник, начальник базы, а в прошлом — старший сержант ВДВ с двумя чеченскими кампаниями за плечами. Сейчас он в полевой форме, руки в карманах, плечи занимают весь дверной проем, а взгляд... Ох, этот взгляд.

Он смотрит на Смирнова.

Не на меня. На него.

В глазах у Ярика — черная, полярная ночь. Та самая, которая бывает только в Заполярье, где мы в прошлую зиму мерзли. Там, где не бывает солнца полгода.

— Ты чего скалишься, салага? — голос низкий, хриплый, с металлическими нотками. Командирский. Тот самый, от которого шеренга новобранцев подскакивает на месте.

Смирнов открывает рот, но не успевает издать ни звука.

Ярик в три шага пересекает медпункт — кабинет-то крошечный, для него тут вообще развернуться негде.

Хватает Смирнова за шкирку одной рукой, а второй за поясной ремень, и буквально выносит его в коридор. Смирнов только ногами болтает в воздухе, как щенок, которого мамка за холку тащит.

— Яр! — кричу я, вскакивая. — Ты что творишь?!

Дверь за ним захлопывается. Слышно, как в коридоре что-то глухо падает, потом топот сапог, потом снова тишина.

Ярик возвращается.

Тяжело дышит. Грудь ходуном ходит, кулаки сжаты, на скулах желваки пляшут. И глаза... В них уже не ночь, там пожар.

— Ты... — начинаю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты с ума сошел, Мудренко?! Ты зачем врываешься?! У меня прием! Этот солдат, он по делу пришел! У него спина болит!

— Сейчас у него болеть будет не спина, — цедит Ярик сквозь зубы. — А то место, которым он на тебя пялился.

— Что-о?! — я уже почти кричу. — Он ребенок! Ему восемнадцать лет, у него усы еще толком не растут, а ты его чуть не покалечил!

— Ничего ему не будет, — Ярик пожимает плечами так, что форма на плечах трещит. Прямо буквально трещит, я слышу, как расходятся нитки. — Восемнадцать лет, а туда же. Комплименты. Скалится. Я ему покажу, как на чужих жен заглядываться.

Я делаю шаг к нему и прищуриваюсь, хотя злость давно прошла. Люблю этого увальня.

— Я твоя жена. Твоя. Я вообще ни на кого не смотрю, понял? А ты врываешься, как медведь в посудную лавку, пугаешь людей, двери ломаешь! Ярик!

Он смотрит на меня. Огонь в глазах медленно гаснет, превращаясь в пепел. Вину? Стыд? Как бы не так! Там играет хитринка.

— Вась... — голос ломается. Он делает шаг ко мне, но я выставляю руку.

— Не подходи. Я зла, как черт.

— Васенька моя, ну прости, — он все равно подходит. Потому что он никогда не слушается, когда дело касается меня. Сгребает в охапку, прижимает к себе. От него чуть пахнет табаком, едва уловимым парфюмом и чем-то еще, родным до спазмов в горле. — Вспылил. Увидел, как он на тебя смотрит, улыбается... И все. Башню снесло.