— А я откуда знаю?! — вырвалось у него почти криком. Он осекся, глянул на дверь спальни, понизил голос: — Вася, я первый раз в жизни вижу этого пацана. Первый раз! Я понятия не имею, чей он и откуда взялся. И эта похожесть... да меня самого трясет.

— Но пять лет назад... — начала я.

— Пять лет назад я был в командировке! — перебил он. — В Чечне! Там стреляли, там убивали, там друзья рядом падали! Мне было не до баб, Вася! И даже если допустить... — он запнулся, сглотнул. — Даже если представить, что кто-то был... Откуда ребенок? Почему сейчас? Почему он один приперся на базу? Где его мать? Почему никто его не ищет?

Я молчала. Слова застревали в горле.

— Ты мне веришь? — спросил он тихо. — Вася, скажи хоть что-нибудь. Ты мне веришь?

Я смотрела на него. На своего огромного, сильного мужа. На человека, который семь лет был моей стеной. И который сейчас стоял передо мной с таким лицом, будто от моего ответа зависела его жизнь.

— Верю, — выдохнула я. — Идиотка, наверное. Но верю.

Он рванул ко мне, прижал так сильно, что ребра хрустнули. Уткнулся носом в макушку, задышал тяжело, прерывисто.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, родная.

Мы стояли в прихожей, обнявшись, а за стеной спал чужой ребенок, который перевернул нашу жизнь за один день.

Майский вечер тихо опускался на гарнизон. Где-то пели соловьи. А я думала о том, что завтра наступит новый день. И что этот мальчишка все еще будет здесь.

И что его глаза — это глаза моего мужа.

Только маленькие и злые.

Ярик отстранился, провел рукой по лицу. Посмотрел на дверь спальни, потом на меня.

— Завтра утром позвоню куда надо, — сказал он устало. — В розыск, в органы. Пусть ищут его мамашу. Это не наше, Вася. Не наше.

Кивнул. Решительно. Но в голосе не было уверенности.

Я молча кивнула в ответ.

В окно тихонько влетал майский ветерок, чуть распахивая занавеску, пахло сиренью.

А в моей душе поселился арктический холод.

Глава 4

Я проснулась от крика.

Сначала спросонья показалось, что это Ярик — опять кошмар, опять горячая точка, опять друзья пропадают. Я уже привыкла за семь лет. Просто обнять, прижать, погладить по спине, пошептать на ухо: «Я здесь, родной, ты дома, всё хорошо».

Но это был не Ярик.

Крик был тонкий, детский, полный такого отчаяния, что у меня сердце оборвалось.

— Мама! Ма-а-ама!

Я вскочила. Ярик уже был на ногах — среагировал быстрее, чем мозг включился. Мы влетели в спальню одновременно.

Мальчик сидел на кровати. Глаза огромные, дикие, личико залито слезами. Он смотрел сквозь нас, тянул руки в пустоту и кричал, кричал, захлебываясь:

— Мама! Не уходи! Мамочка! Я боюсь! Я хороший буду! Не оставляй меня!

Я рванула к нему, но Ярик опередил. Сгреб ребенка в охапку, прижал к груди, забормотал:

— Тихо, тихо, маленький, я здесь, не бойся, я рядом...

Мальчик колотил его кулачками, вырывался, но Ярик держал крепко. И продолжал говорить — глухо, монотонно, как умеют только военные, когда надо успокоить паникующего бойца:

— Дыши. Ты со мной. Смотри на меня. Всё хорошо. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет.

Ребенок не слушал. Он орал так, что, наверное, в соседних домах слышно было.

— Яр, дай я попробую, — я протянула руки.

Мальчик взглянул на меня — и заорал еще громче. Отшатнулся, вцепился в Ярика, будто я его убивать собралась.

— Не-е-ет! Не трогай! Уйди! Это мой папа! Уйди!

Я отдернула руки. Отступила на шаг.

Ярик посмотрел на меня. Устало. Растерянно. В глазах — тень извинения, хотя виноватым он себя точно не чувствовал.

— Вась, ты иди пока, — сказал тихо. — Я сам.

Я вышла в коридор. Прислонилась к стене.

Минут через двадцать дверь приоткрылась. Ярик вышел на цыпочках, прикрыл за собой.

— Уснул? — спросила я шепотом.

— Вроде. — он провел рукой по лицу. Весь взъерошенный, в майке, босой. Огромный, как медведь, и такой же потерянный.

Я смотрела на него и вдруг сказала то, что само вырвалось:

— Представляешь, у нас такой же был бы...

И осеклась.

Потому что в горле встал ком. А в глазах защипало.

Ярик шагнул ко мне, обнял. Прижал крепко.

— Вась... — начал он.

Но я уже не слышала. Я уткнулась ему в грудь и разревелась. В голос. По-дурацки. Всхлипывая и размазывая слезы по его майке.

— Ты чего? — он растерялся. — Вася, ну тихо, ну что ты...

— Ничего. А у нас... у нас никого. И никогда уже, наверное, не будет.

— Не смей, — прошептал он куда-то в макушку. — Слышишь? Не смей так говорить. Ты у меня одна. Ты — всё. А этот... этот не наш. Чужой. Завтра сдам его куда надо, и забудем.

Из спальни снова донеслось хныканье.

Ярик вздохнул. Отпустил меня, пошел обратно.

А я стояла у окна, смотрела на ночной гарнизон, на луну в ветвях цветущих яблонь, и думала о том, что этот май перевернет всю нашу жизнь.

Глава 5

Утро было тяжелым.