— Не надо решать, — быстро сказал он. — Отдыхай. Мы уйдем, не будем мешать. Я...

— Клади его на диван, — сказала я. — В спальне пусть спит. А ты... где хочешь.

— А ты?

— А я здесь посижу.

— Вася...

— Ярослав, не надо. Пожалуйста. Просто сделай, как я сказала.

Он посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но не стал. Вышел в зал.

Я слышала, как он возится с ребенком, как тихо говорит ему что-то. Потом шаги затихли. Свет в зале погас.

Я осталась одна на кухне.

Я сидела на кухне, обхватив руками кружку с водой, которая давно остыла.

За стеной было тихо. Я слышала, как Ярик возится с ребенком в зале — шаги, приглушенные голоса, потом скрип дивана. Егорка, кажется, перестал плакать. Или Ярик наконец укачал его.

Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Обручальное кольцо тускло блестело под лампой. Семь лет. Семь лет я носила его, не снимая. Даже в операционной, когда медсестры просили убрать, я заклеивала его пластырем, но не снимала. Потому что оно было символом. Нашей любви. Нашей семьи. Нашего всего.

А теперь?

Я провела пальцем по холодному металлу. Легко сдвинула кольцо к суставу. Оно скользнуло свободно — я похудела за эти дни. Кожа под ним была белой, нежной, непривычной.

Надо снять. Надо встать, зайти в спальню, положить в шкатулку. Надо.

Но рука не поднялась.

В коридоре снова послышались шаги. Я не обернулась. Знала, что это Ярик. Он уже несколько раз порывался войти на кухню. Я слышала, как он подходит к двери, останавливается, вздыхает — и уходит обратно. Что-то хочет сказать, но не решается.

Сейчас он снова подошел. Замер в дверях. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, виноватый, любящий.

— Вась, — сказал он наконец. Голос хриплый, простуженный. — Там картошка есть. В кастрюле. Я ужин готовил, думал, ты придешь... — он запнулся. — Поешь. Хоть что-нибудь.

Я молчала.

Он сделал шаг. Остановился. Еще шаг. Подошел к столу. Я видела краем глаза, как его огромные руки сжались в кулаки, потом разжались. Он не знал, куда их деть. Стоял, как мальчишка, которого вызвали к доске, а он не выучил урок.

— И кровать я тебе постелил, — сказал он тихо. — Простыни свежие. Не сиди долго, Вась. Завтра тяжелый день будет.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

Он стоял надо мной, огромный, взлохмаченный, в той же растянутой майке, что и утром. Под глазами — темные круги, на щеках — щетина.

Слов не было. Только осознание, что наш привычный мир рухнул.

А что построишь из осколков? У меня ответа не было...

Глава 17

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Сначала спросонья показалось, что это Ярик — стоит в дверях спальни, смотрит, как всегда, когда не может уснуть. Но потом я поняла: взгляд другой. Детский. Настороженный.

Я открыла глаза.

В дверях стоял Егорка. Маленький, взъерошенный, в той же синей кофточке с паровозиком, которую не снимал со вчерашнего дня. Он смотрел на меня исподлобья, сжав кулачки, и во всей его позе читалось: не трогайте меня.

— Доброе утро, — сказала я.

Молчание. Потом он развернулся и ушел в коридор.

Я встала, накинула халат, прошлепала в ванную. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, синяки под глазами, осунувшееся лицо. Я выглядела лет на сорок. Докатилась…

Из кухни доносились голоса. Я прислушалась.

— Егор, ну съешь хоть ложку. — Голос Ярика непривычно мягкий, уговаривающий. Я такого голоса у него никогда не слышала.

Молчание.

— Там мед есть. Сладко. Ты же любишь сладкое?

— Не хочу, — буркнул мальчик.

— А что ты хочешь?

— Маму хочу.

Тишина. Я замерла у двери, не решаясь войти.

— Мама скоро придет, — сказал Ярик. Я сразу поняла, что он врет. Ярик вообще врать не умел. И Егорка понял тоже.

— Не придет. Она меня бросила. Ты врешь!

— Может, она уехала по делам. Вернется.

— Не вернется. Она сказала, что я ей не нужен.

У меня внутри все перевернулось. Я слышала, как Ярик тяжело вздохнул, как заскрипел стул под его весом.

— Слушай, парень. Ты мне нужен. Понял?

— Ты меня не знаешь! И не любишь!

— Ну и что. Узнаю.

Молчание. Потом звон ложки о тарелку. Егорка, кажется, не ел. Просто водил ложкой по каше.

Я вошла на кухню.

Они сидели за столом — Ярик в своей растянутой майке, небритый, взлохмаченный, и Егорка напротив него, маленький, насупленный. Тарелка с кашей стояла нетронутой. Рядом — стакан молока.

Ярик поднял на меня глаза. В них была такая усталость, что мне захотелось подойти и обнять его. Но я не стала.

— Садись, — сказал он. — Я каши наварил.

Я села. Егорка покосился на меня, но ничего не сказал. Просто отодвинул свою тарелку подальше — будто я могла ее отнять.