По гарнизону не шептался только ленивый. А кто-то и в голос не стеснялся. Солдаты, офицерские жены, продавщицы в столовой — все обсуждали «командиршу, которая не смогла родить, поэтому муж и нагулял на стороне».

Я стала изгоем. Женщины отворачивались при встрече. Мужчины смотрели с сочувствием. Солдаты шептались в углах.

Я не выдержала и недели. Ушла в отпуск за свой счет. Сидела дома, смотрела в окно и думала о том, что жизнь кончена.

На следующий день я спустилась во двор. Шла, опустив голову, и надеялась, что никто меня не заметит.

У крыльца столовой стояла тетка. Жена замполита — полная, важная, с вечно недовольным лицом. Я ее всегда недолюбливала, но раньше мы хотя бы здоровались.

Сегодня она не поздоровалась. Она улыбнулась. Ядовитой такой улыбкой, от которой у меня мурашки по спине побежали.

— Василиса Сергеевна! — позвала она. — Здравствуйте, голубушка!

Я остановилась.

— Здравствуйте, — ответила я сдержанно и хотела пойти дальше. Но не тут-то было.

— А я слышала, у вас там... ну, с мужем... — она сделала круглые глаза, притворно сочувствуя. — Ох, беда-то какая!

Я молчала.

— Да вы не расстраивайтесь, — продолжала она. — Дождались счастья своего? Скажите этой бабенке спасибо, а то так бы и куковали без детей. Теперь хоть чужого вырастите. Человеком сделаете. Не то что у блудной мамаши.

У меня внутри все закипело.

— Что вы сказали? — спросила я. Голос дрогнул.

— А что я такого сказала? — она притворно удивилась. — Правду сказала. Вы ж не могли родить, а тут — вот он, ребенок. Приемный, конечно, но все же. Радоваться надо.

— Вы... — я не могла вымолвить ни слова. Злость душила меня. — Вы... как вы смеете?!

— Чего это? — она отступила на шаг. — Я же по-доброму...

— По-доброму?! — закричала я. — Вы называете это по-доброму?! Вы пришли меня поздравить с тем, что мой муж нагулял ребенка на стороне?! Вы пришли сказать, что я должна радоваться, что он привел в дом чужого байстрюка?! Вы...

— Василиса Сергеевна, успокойтесь...

— Не смейте мне говорить, что я должна делать! — орала я. — Не смейте лезть в мою жизнь! Не смейте судить меня! Вы...

Я не договорила. Она развернулась и ушла. Быстро, семеня ножками, довольно улыбаясь. Похоже она добилась того эффекта, какой планировала. И все получилось.

Я стояла посреди двора, тяжело дыша, и чувствовала, как слезы текут по щекам.

Люди оборачивались. Смотрели. Шептались.

Я развернулась и побежала домой.

Намного позже я сидела на кухне, обхватив голову руками, и смотрела в стену.

«Дождались счастья своего».

«Скажи этой бабенке спасибо».

«Хоть чужого, да своего».

Это было последней каплей.

Я не могу. Не могу больше. Не могу слышать эти шепоты, не могу ловить эти взгляды, не могу терпеть эту жалость. И ненависть. И презрение.

Я не могу больше быть женой командира, у которого нагуляли ребенка. Не могу быть женщиной, которая не смогла родить. Не могу быть той, кто приняла чужого ребенка из милости.

Я не могу.

Я встала. Накинула куртку. Взяла ключи.

Я пойду к Ярику. Скажу ему все. Сегодня. Сейчас.

Ярик был в штабе.

— Вася? Что случилось?

— Нам нужно развестись, — сказала я.

Он замер.

— Вася, ты с ума сошла...

— И поскольку общего имущества у нас нет, я требую квартиру в городе. От части! — перебила я. — По закону она нам положена. Казенная. Хоть так! Хоть что-то! Денег на аренду у меня нет. И из фельдшерского пункта я увольняюсь. Ищите себе нового медика. А я… Я не могу больше.

— Вася, да что случилось? Кто тебе что сказал? Я их собственные трусы сожрать заставлю и глотку заткнуть, — он яростно взревел.

— Все! — закричала я. — Все, Ярик! Весь гарнизон! Понимаешь ты это или нет? Они смотрят на меня, они шепчутся, они злорадствуют! Я больше не могу! Я не хочу быть той, кого жалеют!

— Вася, никто тебя не жалеет...

— Все меня жалеют! — слезы текли по лицу, я не вытирала. — Жена замполита сказала, что я должна тебе спасибо сказать, что ты принес чужого ребенка, потому что своих я родить не могу! Ты представляешь, каково это слышать?

Ярик побелел.

— Да я ее… — рыкнул он глухо.

— Не важно! — я махнула рукой. — Важно, что я больше не могу! Всех не заткнешь! Я не могу здесь жить, не могу работать, не могу смотреть на этих людей!

— Вася, я поговорю с ней...

— Не надо ни с кем говорить! — закричала я. — Я ухожу, Ярик! Я не могу больше! Мне нужна квартира! Отдельная! В городе! Я имею на это право! Я семь лет с тобой мыкалась по гарнизонам! Семь лет! И теперь я хочу хоть что-то свое! И я хочу покоя.

— Вася...

— Ярик, пожалуйста, — я уже не кричала. Голос сорвался на шепот. — Я не могу больше. Я умру здесь. Понимаешь? Умру. Если ты меня хоть немножко любишь. Сделай как я прошу…

Он смотрел на меня. В его глазах была боль. И отчаяние. И любовь. И ненависть. Все перемешалось.