— А не надо знать, — Зина поднялась. — Вы посидите. Подумайте. А я пойду, а то там муж проснется, переполох поднимет. — Она посмотрела на меня. — Только не сидите долго. Холодно. Простынете еще.

Она ушла. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на луну, слушала соловья. Сумка на коленях казалась теперь не такой тяжелой. Или я просто перестала ее чувствовать.

Окно на втором этаже открылось. Я подняла голову.

Ярик стоял у окна. Смотрел вниз. Я не видела его лица — только силуэт. Большой, тяжелый, осунувшийся.

— Вася, — сказал Ярик. Тихо, но в ночной тишине было слышно каждое слово. — Не уходи. Пожалуйста.

Я молчала.

— Я без тебя не справлюсь, — сказал он. — И не только с ним. Я вообще без тебя не справлюсь. Ты же знаешь.

Я смотрела на него. На его темный силуэт в свете лампы.

Надо было что-то решать.

Оксана Алексаева "Развод. Внебрачная дочь"

Глава 16

Муж смотрел на меня сверху вниз. Его взгляд был тяжелым, дыхание — тяжелым. Он никогда не показывал свою уязвимость и слабость. Никогда. Даже когда после контузии не мог спать по ночам, он прятал лицо в подушку, чтобы я не слышала, как он стонет. Даже когда в госпитале лежал с перебитыми ребрами, он улыбался медсестрам и говорил: «Пустяки, царапина». Даже когда хоронил друга, он стоял у гроба с каменным лицом и только дома, в темноте, сжимал меня так, что кости трещали.

Я знала. Я чувствовала, какой вулкан сейчас в нем бурлит. Там, за этой внешней неподвижностью, все кипело, рвалось наружу. Еще секунда — и он взорвется. Начнет орать, требовать, умолять. Я знала его. Я знала, как он умеет быть разным.

Но сейчас он молчал. Стоял и смотрел. Ждал.

— Что ты будешь делать? — спросила я.

На дворе была ночь, и даже тихий голос был отчетливо слышен. Мои слова повисли в воздухе, и мне показалось, что их слышит весь гарнизон.

— Что скажешь, — ответил он сразу же, и уже спокойнее добавил: — Все, что скажешь. Решим, Вась.

Я усмехнулась. Горько, зло.

— А если я скажу, чтобы ты его отдал? В детдом? Или этой... матери?

Ярик молчал. Долго. Я слышала, как он дышит. Как скрипит зубами — желваки заходили на скулах. Он смотрел в пол, потом на меня. Руки сжались в кулаки. Решение далось ему нелегко.

Потом сказал:

— Не смогу. Он же маленький. Он же не виноват.

— А если я скажу, что уйду?

Он снова замолчал. Я слышала, как он дышит. Тяжело, прерывисто, как загнанный зверь. Казалось, еще секунда — и он начнет крушить. Себя. Дом. Этот проклятый мир, который обрушился на нас в одну неделю.

— Не уходи, — сказал он. Голос дрогнул. — Просто не уходи. А я... я придумаю что-нибудь. Я найму няню. Отправлю к матери. Что хочешь сделаю, только не уходи.

— К матери? — я усмехнулась. — Ты мать свою видел? Она ребенка в дом не пустит. Она и меня-то еле терпит. А чужого байстрюка...

— Не надо так, — тихо сказал Ярик. — Вася, не надо. Он услышит.

Я замолчала.

Он был прав. Дети не виноваты в поступках родителей. Тем более такой малыш. Маленький, испуганный, брошенный собственной матерью.

Я опустила голову.

— Как его зовут хоть? — спросила я. Не знаю, зачем спросила. Может, чтобы просто что-то сказать. Может, потому что имя — это уже что-то. Это начало. Или конец. Не знаю.

— Егорка, — ответил Ярик тихо.

Егорка.

Я закрыла глаза.

Я чувствовала, как внутри меня ломается последняя стена. Стена самоуважения. Стена гордости. Стена, которую я строила семь лет.

Наверное, я была последней тряпкой. Наверное, любая другая женщина на моем месте давно бы собрала вещи, вызвала такси и уехала в другой город. К родителям, к подруге, просто в никуда. Наверное, меня надо было презирать за эту слабость. За то, что я не могла просто встать и уйти.

Но я не могла уйти. Просто не могла.

Что это было? Всепоглощающая любовь к мужу? Интерес к ребенку? Боже... да я бы под прицелом не сказала. Потому что в голове было просто месиво.

Я не знала. Я ничего не знала.

— Я сейчас поднимусь, — сказала я. — Но разговаривать будем. Потом. Не сегодня. Я устала.

— Хорошо, — быстро сказал Ярик. — Хорошо, Вася. Как скажешь.

Я вошла в подъезд. Поднялась по лестнице. Дверь в квартиру была открыта — Ярик распахнул.

Я переступила порог. Поставила сумку у двери. Прошла на кухню.

На столе стояла тарелка с недоеденной кашей. Рядом — моя кружка, та, из которой я всегда пью чай. Ярик налил в нее воду, но не выпил. Стояла, ждала.

Я села за стол. Положила руки перед собой. Смотрела на свои пальцы. На обручальное кольцо.

Ярик вошел. Осторожно, неслышно. Остановился в дверях. Егорка все еще был у него на руках, но уже не плакал. Просто смотрел на меня.

— Я устала, — сказала я. — Я очень устала, Ярик. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, смогу ли я... принять это. Но сегодня я не могу больше ничего решать.