Сумка тяжело давила на плечо. В ней была вся моя жизнь за последние семь лет. Собранная впопыхах, скомканная, как эта бумага с 96 процентами.

Я спустилась по лестнице. Вышла на улицу.

Майская ночь дышала сиренью. Где-то пел соловей. А я стояла посреди двора, с сумкой в руке, и не знала, куда идти.

Анна Царская "Развод. Лечение не предусмотрено" (18+)

Глава 15

Я растерянно смотрела в ночь и картинка перед глазами плыла.

В части было оставаться нельзя. Здесь все всё знают. Каждая будет смотреть с жалостью, а за спиной шептаться. А я не хочу жалости. Не хочу, чтобы они шептались за спиной: «Бедная, муж гулял, ребенка принес, а она теперь мыкается».

В город — поздно. Ни автобусов, ни попуток.

К подруге? У меня здесь нет подруг. Я — жена командира. У жен командиров не бывает подруг.

Я закрыла глаза. Прижала сумку к груди. Что мне делать? Куда идти? Кому я нужна?

Я села на скамейку у подъезда. Положила сумку на колени. Посмотрела на окна нашей квартиры.

Там горел свет. Ярик ходил по комнате с ребенком на руках. Я видела его тень. Большую, неуклюжую.

Он качал мальчика. Успокаивал.

А я сидела на скамейке и чувствовала, как мир рушится. Не взрывом, а, скорее, тихо, бесшумно, как падает снег вулканического пепла на выжженное пепелище.

Сумка на коленях тяжелела с каждой минутой. В ней лежала моя жизнь — семь лет, собранные впопыхах, скомканные, как та бумага с проклятыми процентами.

96 процентов… Я не знала, что с этим делать.

Слезы кончились. Осталась только сухая, колючая пустота.

Что мне делать? Куда идти? Ночью.

Рядом со скамейкой хрустнула ветка. Я вздрогнула, вцепилась в сумку.

— Василиса Сергеевна?

Из темноты выступила фигура. Небольшая, женская. Я прищурилась.

— Зина?

Буфетчица вышла на свет. В домашнем халате, поверх которого накинут старый бушлат, в тапочках на босу ногу.

— Я смотрю, свет у вас горит, думала, может, что случилось. Вышла, а вы тут сидите. — Она посмотрела на мою сумку. Помолчала. — Одна?

— Одна, — сказала я. Голос чужой, глухой.

Зина помолчала. Потом тяжело вздохнула, села рядом со мной на скамейку.

— Слышала я, — сказала она тихо. — Весь гарнизон уже слышал.

— И что говорят? — спросила я. Сама не зная, зачем спрашиваю.

— Разное говорят, — Зина отвела глаза. — Только вы не слушайте. Бабы языками чешут, им лишь бы что.

— Жалеют меня?

Зина молчала. Потом кивнула.

— Жалеют.

Я закрыла глаза.

— А я не хочу жалости, Зина. Я хочу, чтобы этого всего не было. Чтобы я проснулась и это был сон. Чтобы мальчик этот не называл Ярика папой. Чтобы эта баба не орала на меня в подъезде. Чтобы...

Я замолчала. Потому что сказать «чтобы у меня был свой ребенок» было слишком больно.

Зина положила свою тяжелую, шершавую руку на мою.

— Тяжело вам, — сказала она. — Ох, тяжело. Я мужиков этих знаю. У них всё просто: был — не был, помню — не помню. А бабам потом расхлебывай.

— Он не помнит, — сказала я. — Клянется, что не помнит.

— А вы верите?

Я открыла глаза. Посмотрела на наши окна. Тень Ярика все еще ходила по комнате. Качала. Успокаивала.

— Не знаю, — сказала я честно. — Хочу верить. Не могу.

— А мальчонка? — спросила Зина. — Его жалко?

У меня внутри все перевернулось.

— Жалко, — прошептала я. — Очень жалко. Он маленький. Он ничего не понимает. Мать его эта. Бросила с чужим мужиком. Даром что отец. Отца-то первый раз в жизни видит. А я... я на него смотреть не могу, Зина. Потому что каждый раз, глядя на него, я вижу ее. И думаю о том, что у них получилось, а у нас — нет.

— Ох, Василиса Сергеевна, — Зина покачала головой. — Глупая вы. Детей не за то любят, что они от кого-то. Детей любят просто так. Или не любят. А вы... вы любите людей. И детей. И этого подкидыша. Я же вижу.

Я молчала.

— Вы его в столовую привели, — продолжала Зина. — За ручку держали. Книжку ему читали. Он к вам потянулся. А вы к нему. Это не от того, что он чей-то. Это от того, что вы — добрая. И он это чувствует.

— Да что ты. Он волчонком на меня смотрит.

— Дайте время.

— А если я не смогу? — спросила я. — Если каждый раз, глядя на него, буду вспоминать?

— Сможете, — твердо сказала Зина. — Бабы мы. Нас на многое хватает. И прощать, и любить, и чужое за свое принимать. Только вы решите — вы с ними или нет. Если решили уйти — уходите. Не мучайте себя. А если решили остаться — оставайтесь. Но тогда уж без этого... — она махнула рукой в сторону окна. — Без «я не могу на него смотреть». Ребенок не виноват. Совсем не виноват.

Я смотрела на нее. На ее простое, усталое лицо, на ее домашний халат, на тапочки, в которых она выбежала в ночь. И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не прощает — нет. Просто отпускает.

— Я не знаю, что делать, — сказала я.