Решила пойти в медпункт. Там можно спрятаться. Там можно делать вид, что я — просто фельдшер, а не жена, у которой жизнь разваливается на куски.

В медпункте было тихо.

Я прилегла на жесткой кушетке, и даже сама не поняла, как забылась беспокойным сном.

Из забытья меня вырвал барабанящий звук в дверь.

Я резко подскочила, не сразу сообразив где нахожусь, постаралась пригладить волосы, надела халат.

— Войдите, — голос со сна был чуть хрипловатым, я прочистила горло.

— Василиса Сергеевна!

На пороге стоял сержант из учебки — рыжий, веснушчатый, вечно всем довольный. Сейчас он смотрел на меня с какой-то странной решимостью.

— Что-то случилось?

— У меня тут... — он замялся, покраснел до корней волос. — Голова болит. Температура, наверное.

Я смерила его сканирующим взглядом. Очевидно — врал.

— Садись.

Я осмотрела его. Температуры не было, горло чистое, давление нормальное. Голова у него явно не болела. Сержант сидел на краю стула, мял в руках берет, и весь его вид говорил, что он собирался с духом для чего-то важного.

— Ты здоров, — сказала я, — Жарко. Воды пей больше. Это все.

— Спасибо, — он не уходил. Сидел, смотрел на меня. Потом вдруг выпалил:

— Василиса Сергеевна, я знаю, что у вас там... ну, с мужем... — он запнулся, но собрался. — В общем, я хотел сказать, что вы самая красивая женщина в мире. И если что... если вы решите... ну, разводиться или что... Я на вас женюсь.

Я уставилась на него. Не поверив своим ушам.

— Ты... что?

— Я серьезно, — зачастил он, краснея еще больше. — Я давно на вас смотрю. Вы такая... добрая, красивая. А Ярослав Георгич вас… недостоин! Я слышал, что там у него ребенок нашелся, баба какая-то... А вы тут плачете. А я бы никогда...

— Вон! — закричала я. — Вон отсюда!

Он попятился, испуганно моргая.

— Василиса Сергеевна...

— Вон, сказала! — я схватила со стола первую попавшуюся карточку и швырнула в него. — Пошел вон!

Он выскочил за дверь. Я осталась одна.

И тут меня накрыло.

Слезы хлынули сами собой. Я закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Не потому, что солдатик этот дурак. А потому что все всё знают. Весь гарнизон знает про ребенка, про бабу эту, про то, что у мужа сын нашелся. Про то, какая я дура! Все они смотрят с сочувствием, а сами шепчутся за спиной.

А я не хочу их жалости! Я хочу, чтобы все это кончилось. Чтобы я проснулась и это был сон. Чтобы мальчик не называл Ярика папой. Чтобы эта женщина не орала про обещания. Чтобы...

Чтобы ничего этого не было.

Я плакала, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и не слышала, как открылась дверь.

— Вась?

Я подскочила. Ярик стоял на пороге. Взлохмаченный, небритый, в растянутой майке — не в форме, значит, с утра так и не ушел на службу. Смотрел на меня, и в глазах — боль, растерянность, вина.

— Не входи, — сказала я. Голос сел, прозвучал глухо.

— Вась, что случилось? Тут сержант пробежал, говорит, ты на него карточкой кинула...

— Не входи, я сказала!

Он не послушался. Вошел. Подошел ко мне. Опустился на корточки, заглянул в лицо.

— Ты где была ночью? Почему ушла? Я проснулся — тебя нет.

— К ней ездила, — сказала я, вытирая слезы рукавом. — К матери этого мальчика.

Он замер. Побледнел.

— Зачем?

— Затем, что ты ничего не рассказываешь! Затем, что я не могу сидеть и ждать, пока меня огорошат, поставив перед фактом! Затем, что мне нужно знать правду!

— И что она сказала? — спросил он тихо. Голос его дрогнул.

— Сказала, что ты ей жениться обещал. Что вы были вместе. Что ты смылся, когда узнал про беременность. Что она пять лет тебя искала. А увидела по телевизору, когда тебе героя вручали.

Ярик молчал. Смотрел на меня, и лицо у него становилось все более растерянным. Он открыл рот, закрыл. Провел рукой по лицу, по щетине, по глазам.

— Вася, — сказал он наконец. — Я не знаю. Я ничего не помню. Клянусь тебе, ничего.

— Как можно не помнить такое, Ярослав?!

— Не знаю! — Он схватился за голову, зажмурился. — Не знаю, Вася. Там было такое... контузия, кровь, друзья гибли... Я ничего не помню из того времени. Только боль. Только стрельбу. Только лица ребят, которые не вернулись. А она... эту женщину я вижу в первый раз в жизни. Но если она говорит, что мы были вместе... если она не врет... — он сглотнул. — Я не знаю, что тогда. Я просто не помню.

— Ты не помнишь, — повторила я шепотом.

— Не помню, — он поднял на меня глаза. В них стояли слезы. Ярик, мой железный Ярик, который не плакал даже на похоронах друзей, — у него глаза были мокрые. — Вася, я только одно помню из того времени. Я тебя любил. Что сейчас, что тогда. Я каждый день тебе звонил. Я рвался домой. Я мечтал вернуться и обнять тебя. А все остальное — туман. Я не знаю, была эта женщина или нет. Но я знаю одно: я никогда тебя не обманывал. Никогда. И сейчас не обманываю.

— А ребенок? — спросила я. — Ребенок похож на тебя, Ярик. Ты сам видел.