Мой взгляд мгновенно нашёл Вэйриана. Он сидел в первом ряду, но не по центру, а с краю. Рядом с ним находился Олдред (в камзоле, который едва сходился на его могучей груди) и бледный, словно привидение, Элиас. Вэйриан был одет в тёмно-синий, почти чёрный бархатный камзол без лишних украшений. Он смотрел не на кафедру, а на меня. И кивнул. Один раз. Словно говоря: «Ну что, тактика? Добро пожаловать на моё поле».

Я подняла подбородок, ощущая, как за спиной будто выросли невидимые стальные прутья. Я не стала пробираться к нему. Вместо этого выбрала свободное место в конце ряда, рядом с пожилой дамой в чепце, от которой пахло лавандой и скепсисом. Она окинула меня взглядом сверху вниз и отвернулась, будто унюхала что-то несвежее. Видимо, мое простое происхождение для нее смердело унижением. Ну, тогда престарелой фифе придется потерпеть. 

На кафедру вышел лектор: тощий – сразу захотелось его как следует покормить, бедняжечку -  мужчина в очках, с бородкой клинышком и голосом, похожим на жужжание надоедливого комару под утро. 

Он начал говорить. О «сублимации аграрных изысков в гастрономический контекст», о «семантике вкусов в пост-феодальной парадигме» и о «деконструкции деревенского паштета как акте социального протеста». 

И кто ему речь писал? Такое занудство способно даже нашей Пузе аппетит отбить! 

Я сидела, стараясь не выказывать своего полнейшего непонимания. Моя «народная кухня» в его устах превращалась в какую-то зашифрованную политическую прокламацию. Казалось, еще немного, и он, произнося непонятные речи, вызовет дьявола. Правда тот, наверное, уже заснул под такую скучную лекцию, и не явится. 

Я видела, как Элиас время от времени бросает на меня насмешливый взгляд, будто говоря: «Ну что, деревенщина, понимаешь что-нибудь?» Олдред к концу первых десяти минут уже тихонько посапывал. Кстати, идея, надо этого лектора сдавать за скромную плату тем, кому по ночам не спится. А Вэйриан сидел неподвижно, его профиль был обращён к кафедре, но я чувствовала, что часть его внимания всё равно прикована ко мне. 

Он ждал. Ждал, когда я сломаюсь, засмущаюсь, попытаюсь слиться с креслом. Пойму, что мне здесь не место и с позором сбегу в свою привычную среду обитания – с пирогами, козлами и таксами, запеченным гусями и сидром. Ведь куда уж такой, как я, до высоких материй аграрных изысков и семантике вкуса. Мы, тавернщицы, способны только горшки отмывать да благодарно вслед господам улыбаться – желательно из нижайшего поклона до земли. 

И тогда я приняла решение. Если уж я здесь, на «его поле», то буду играть по своим правилам. Я осторожно открыла свою маленькую, невзрачную сумочку (одолженную Лорой «на выход»), которую она набила не пудреницей и веером, а кое-чем более практичным.

Лектор как раз завёл речь о «примитивном символизме хлебной закваски». В зале стояла тишина, нарушаемая лишь его монотонным голосом и подхрапыванием особо внимательных слушателей. И в этой тишине раздался тихий, но отчётливый, сочный и наглый хруст.

Хрум.

Это был звук, абсолютно чуждый этому месту. Звук ломающейся хрустящей корочки. Десятки голов повернулись в мою сторону. Пожилая дама рядом с аристократическим ужасом отодвинулась, всем своим видом показывая, что она знать не знает эту невоспитанную особу. Казалось, еще чуть-чуть, буквально сантиметр, и она рухнет со скамьи прямиком на пол. Какой будет конфуз! Придется делать вид, что напал инфаркт. 

Думая об этом, я, не смущаясь, доедала небольшой, но идеально пропечённый и намазанный свежим маслом кусочек своего домашнего хлеба. Тот был ещё тёплым и пах так божественно, что даже лектор на секунду запнулся, почувствовав знакомый, земной аромат среди своих абстракций. Он заводил носом, жадно сглотнул слюну и всем телом потянулся на запах, рискуя уронить кафедру на первых ряд слушателей. 

Я поймала взгляд Вэйриана. В его золотых глазах вспыхнула та самая опасная искорка – смесь шока и нескрываемого восхищения. Он явно такого не ожидал.

Лектор, прокашлявшись и все же взяв себя в руки, попытался продолжить. Но я не остановилась. Извлекла из сумки маленький, аккуратно завёрнутый в пергамент свёрточек. Развернула его. Там лежали тончайшие ломтики домашней ветчины, копчёной на яблоневых опилках. Аромат – дымный, пряный, манящий – пополз по рядам, заставляя даже самых чопорных аристократов украдкой сглотнуть слюну. Громкое бурчание возмущенных желудков, требующих немедленно съесть то, что столь аппетитно благоухает, наполнило помещение, перекрывая лекцию. Все заерзали. Кто-то явно начал сожалеть, что не позавтракал.

Я отломила ещё кусочек хлеба, положила на него ломтик ветчины и, поймав взгляд совершенно ошалевшего Олдреда (который уже проснулся и смотрел на меня, как на волшебницу), протянула это мини-произведение искусства ему через два ряда. Рыжий гигант, не раздумывая, взял и запихал в рот. Его лицо озарилось блаженством. Он громко, на весь зал, выдохнул: «О, боги! Это же НЕБЕСА!»