— Ничего. Продолжайте, — отчеканил он, и один из секретарей тут же начал царапать на табличке: «Нарушение санитарных норм. В зале общепита содержится жвачное животное, систематически поедающее мебель и элементы декора».

Затем Фейн принялся изучать меню. Его тонкие, словно нарисованные углём брови поползли к затылку.

— «Гусь в яблоках по-деревенски»… «Тушёная требуха с перловкой»… «Пирог «Удар по печени»… — он читал вслух с таким выражением, будто перечислял симптомы смертельной и неприличной болезни. — Лорд Стормхарт… употребляет эту… пищу?

— С огромным удовольствием, — раздался за его спиной спокойный голос Вэйриана. Тот вошёл, сняв плащ, в своём теперь уже привычном для всех виде — простые посконные штаны, льняная рубаха, слегка заляпанная мукой от утренней возни с тестом для хлеба (этот ритуал он называл «медитацией для аристократа»). — Особенно пирог. Настоятельно рекомендую. Бодрит лучше самого крепкого кофе.

Фейн медленно обернулся, словно поворачивалась не шея, а целая система шестерёнок. Его взгляд скользнул по Вэйриану с ног до головы, задержался на муке на рукаве, и на его тонких, бледных губах заиграла едва уловимая, брезгливая улыбка, похожая на трещину в фарфоре.

— Я вижу, вы глубоко и всесторонне погрузились в местный колорит, милорд. Восхитительно. Просто восхитительно для будущего отчёта. — Сделал театральную паузу, давая секретарю всё тщательно записать. — Канцлер, несомненно, будет заинтригован моим отчетом.

С этого дня сэр Люциус Фейн стал нашим персональным кошмаром наяву. Приходил каждый день, садился за отдельный столик у окна, заказывал чашку для воды (которую приносил с собой в серебряной, инкрустированной фляжке) и наблюдал. 

За тем, как Олдред громко, с пеной у рта, спорит с кузнецом о достоинствах хмеля в эле. Как дети носятся между столами, играя в догонялки. Как графиня Аурелия, демонстративно игнорируя его присутствие, играет в шахматы с местным священником, периодически награждая его эпитетами вроде «бездарный осел» или «ходячее недоразумение». Как я то с жаром ругаюсь с поставщиком рыбы из-за несвежего товара, то заливаюсь смехом с гостями, то одним ледяным взглядом останавливаю назревающую между подвыпившими дровосеками драку.

Казалось, его цель — не просто собрать компромат, а вывести из себя каждого, выжать раздражение, как сок из лимона. И, должна отметить к своему неудовольствию, он преуспевал. Даже невозмутимая Аурелия начала постукивать тростью по полу чуть чаще и звонче. Даже добряк Олдред, проходя мимо, рычал что-то невнятное, глядя ему в спину. Вэйриан держался, сохраняя ледяное спокойствие, но я видела, как у него напрягается челюсть и темнеют глаза, когда Фейн с саркастичной, слащавой учтивостью спрашивал:

— А это, простите за любопытство, часть вашей обширной программы по социальной адаптации и просвещению, милорд? — и кивал на Тоби, который в тот момент пытался научить таксу Пузю танцевать на задних лапах под аккомпанемент собственного неподражаемого пения.

Я поняла: тактика молчаливого противостояния и игнорирования не работает. Этот столичный змей питается именно раздражением, чужой негативной энергией. Нужно было действовать. Но не грубо, не так, как хотелось Олдреду (который предлагал «случайно» пролить на него котёл с похлёбкой – и желательно, в момент ее кипения). Нужно было изящно. По-хозяйски. Так, чтобы он сам себя съел.

Я разработала план, который втайне назвала «Гостеприимство с сюрпризом, или Угощение для пиявки». На следующий день, когда Фейн в очередной раз устроился на своём наблюдательном посту, я лично, с сияющей, почти солнечной улыбкой, подошла к его столику.