— Я уверен, что через секунду ты поймешь, почему я смеюсь, — говорит незнакомец на другом конце провода. Он не звучит достаточно удивлённым тем, что девушка, с которой он разговаривал, внезапно превратилась в женщину, изрыгающую огонь.

— Здравствуйте. Меня зовут Эйден.

— Хорошо, Эйден, — смотрю на свою дочь, сидящую с поджатыми под себя ногами на самом краю кровати, с пледом с изображением русалок, накинутым на плечи.

Я моргаю, и передо мной четырехлетняя девочка с неровными косичками и босыми ногами, свисающими с кровати. Я моргаю снова, и она уже подросток, смотрящий на меня бдительными глазами.

— Почему вы разговариваете с моим ребёнком в десять сорок две ночи?

Ещё одна пауза.

— Вы поверите, что она позвонила мне?

— Мне всё равно, звонила она вам или нет, — теряю самообладание. — Мне всё равно, даже если она на самом деле Джек Ричер, а это захват заложников. Ей двенадцать лет.

Майя закрывает глаза ладонями и с возмущением падает на кровать.

— Мне не нравится, на что вы намекаете, — говорит он.

— Ну, а мне не нравится то, что вы делаете.

— Подождите, постойте. Если бы я мог объяснить...

— Ты привык поздними вечерами звонить несовершеннолетним девочкам?

— Я не привык ничего делать с несовершеннолетними девочками, — выпаливает он.

Меня очень радует дрожь в его голосе. Эйден больше не веселится. Хорошо.

— Я не… — он фыркает, сопит и издает кучу других звуков, выражающих раздражение. — Думаю, нам стоит начать сначала.

— Нет, спасибо. Я уже достаточно наслушалась этой беседы. Я вешаю трубку.

— Подожди секунду.

— Зачем?

— Чтобы вы мне объяснили.

— Уверена, у вас есть отличное объяснение, но мне оно не интересно.

Он снова издает невнятный звук на другом конце провода.

— Тогда спросите Майю.

— Что?

— Поскольку вы вряд ли поверите тому, что я вам скажу, спросите Майю, почему она разговаривает со мной по телефону в десять сорок две минуты вечера.

Его голос низкий. Грубый. Как бури, которые быстро надвигаются на гавань и остаются там, грохоча, одна за другой, пока небо не начинает вибрировать в костях. Или, может быть, это моя ярость. Я не знаю. Я прищуриваю глаза и отклоняю телефон от рта, закрывая микрофон ладонью.

— Ты вступила в секту? — спрашиваю я Майю. Он звучит так, как будто он член секты. Или, по крайней мере, руководитель многоуровневой маркетинговой схемы.

Она молча качает головой.

— Это крик о помощи?

Улыбка дрожит на её губах, и она имеет здравый смысл подавить её.

— Не для меня, — бормочет она.

— Что это должно означать?

— Она имеет в виду, что это для тебя, — перебивает Эйден.

Этот голос может сработать на какую-нибудь ничего не подозревающую, невинную душу, которую он пытается заманить в свою империю эфирных масел, но на меня он не подействует.

— Это крик о помощи, но он для тебя. Поэтому она и позвонила.

— Помощь в чём? — резко спрашиваю я, раздражённая тем, что он, по-видимому, это услышал.

Я в двух секундах от того, чтобы повесить трубку и бросить её в мусоропровод на кухне. Моё терпение иссякло. Испарилось. Рассыпалось в пыль. Засунуто в крошечный шкафчик для белья вместе с полотенцами и машинками, которые Майя бросила туда, когда ей было шесть лет, и которые больше никто никогда не видел.

— Я веду радиопередачу, — спокойно говорит Эйден. — Майя позвонила, чтобы спросить совет по поводу свиданий.

Я сжимаю трубку в руке.

— Совет по поводу свиданий? Ей двенадцать лет.

— Она звонила не для себя. Она звонила для тебя, — он слегка фыркает от веселья. — Меня зовут Эйден Валентайн, и ты в прямом эфире с Heartstrings, романтической горячей линией Балтимора.

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Добро пожаловать в Heartstrings. Вы в прямом эфире.

ГОСТЬ: Правда? Прямо сейчас?

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Ага. Прямо сейчас.

ГОСТЬ: Замечательно.

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Ты звучишь... молодо.

ГОСТЬ: Не так уж и молодо.

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Моложе, чем наши обычные слушатели.

ГОСТЬ: Почти уверена, что обычно вам звонит женщина по имени Шарлин, которая думает, что это китайский ресторан.

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Справедливое замечание. Как тебя зовут?

ГОСТЬ: Майя, но я звоню не по поводу себя. Я звоню по поводу своей мамы.

Тишина заполняет эфир.

Это вполне понятная реакция. Уверен, мама Майи не ожидала застать свою дочь за разговором с ведущим общественной радиопрограммы после отбоя. Не знаю, думала ли Майя, что её не поймают, или каков был план, но ясно, что мама не участвовала в принятии этого решения.

Я смотрю, как тикают секунды на больших часах, висящих над дверью.