— Нет, я не это имею в виду. Я не хочу пробовать. Я все время только и делаю, что пробую. Я пробую весь день и так устала. Почему это не может быть единственной вещью, которую я не должна пробовать? Почему это не может быть просто... тем, что происходит? Я не хочу... Я не хочу думать о том, что я должна сказать или как я должна себя вести... или записывать темы для разговора в приложении для заметок на своём телефоне для ужина в ресторане, который мне не очень нравится. Я хочу чувствовать что-то, когда общаюсь с кем-то. Я хочу искры. Хорошие искры, понимаешь? Я хочу смеяться и смеяться искренне. Я хочу мурашки по коже. Я хочу гадать, о чем думает мой спутник, и надеяться, что это я. Я хочу... Я хочу волшебства.

— Волшебства? — пытаюсь найти в себе ту часть, которая не так сильно взволнована каждым словом, выходящим из уст этой женщины. — Ты одна из тех, да?

— Одна из каких?

— Романтик, — говорю я. — Искры. Душевные друзья. Счастливый конец. Блестящая золотая нить, связывающая два сердца.

Она насмешливо фыркает.

— Ты ведёшь шоу о романтике и говоришь мне, что не романтик?

— Я не знаю, — честно говорю я ей.

Думаю, раньше я был романтиком, но эта часть меня словно разбита. Неустойчива. Разрушена тысячей и одним звонками от людей, которые разлюбили. Которые никогда и не любили. Любовь и романтика теперь кажутся сказкой, чем-то, что мы рассказываем детям, чтобы они лучше спали по ночам. Чем-то, что мы говорим и самим себе.

— Ну, кто бы ты ни был, не смейся надо мной за то, что я такая, — ворчит она.

Я выпрямляюсь в кресле.

— Я не смеюсь, — говорю я ей. — Обещаю. Я бы не стал.

Она выдыхает, и я расслабляюсь. Я позволяю своему взгляду скользнуть к маленькому окну в верхней части кабинки, из которого открывается вид на Балтимор. Здания возвышаются, как спящие гиганты в темноте. Крошечные огоньки танцуют в гавани. Башня Natty Boh Tower оживает на другом конце города теплым красным светом над крышами.

И где-то там, Люси сидит на кровати своего ребенка. Разговаривает со мной.

— Ничего страшного, если ты думаешь, что я веду себя нелепо. Это не новое чувство, — говорит она усталым голосом. — Когда весь мир говорит тебе, что ты глупа, потому что хочешь того, что хочешь, ты начинаешь верить им. Ты начинаешь думать, что не стоишь этого. Что если то, чего ты ждешь, и существует, то это не для такого человека, как ты, — она вздыхает, и этот тихий, безнадежный звук проникает в мои наушники. — Но что плохого в том, чтобы быть романтиком? Я могу быть уверенной в себе, независимой женщиной и всё равно хотеть, чтобы кто-то держал меня за руку. Спрашивал, как прошёл мой день. Хорошо хотеть страсти, волнения и заботы. Внимания и ласки. Я не хочу соглашаться на что-то меньшее. И я думаю, что только что поняла — я думаю, что именно поэтому я сижу на диване. Поэтому я все время дома. Потому что я устала. Я устала так стараться в том, что для всех остальных даётся так легко. Я перестала ходить на свидания, потому что это не работало для меня, и я надеялась, что появится другой вариант. Ничто в моей жизни не складывалось так, как я планировала. И это нормально. Но я не хочу, чтобы отношения были чем-то, что я вычеркиваю из своего списка дел, или чем-то, что я делаю, потому что чувствую, что должна. Я не хочу быть с кем-то, кто не дает мне того, чего у меня еще нет. Я не хочу тратить своё время на вещи, которые не кажутся мне тем, чего я всегда хотела для себя.

— Ты хочешь гарантии.

— Нет, — тихо говорит она. — Я хочу мурашки по коже. Я хочу, чтобы меня хотели. Всё это время я... я не сдавалась. Наверное, я просто жду, когда это найдет меня.

Я сглатываю, обхватываю рукой кружку и сжимаю её.

— Может, тебе стоит поработать на моём месте, — наконец произношу я, с трудом сдерживая ком в горле.

Люси смеётся, смело и ярко. Я хочу вытащить штекер наушников и наполнить студию этим смехом.

— Может быть, и стоит, — говорит она.

Я не хочу её отпускать. Я хочу еще немного побыть с этим чувством. Но потом она издаёт приглушённый звук, который может быть зевотой, и я смотрю на часы, удивляясь, сколько времени прошло. Я не сыграл ни одной песни за час. Ни одной рекламы тоже.

— Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Люси. Я действительно надеюсь.

— Да, — она вздыхает. Одеяла сдвигаются, и я представляю, что где-то в этом огромном городе Люси улыбается. По крайней мере, на одну ночь мы оба стали немного менее одинокими. — Я тоже надеюсь.

ЛЮСИ СТОУН: Ты опять переключился на рекламу?

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Да. Последний выпуск на сегодня. Спасибо, что остались со мной.

ЛЮСИ СТОУН: Да, ага. Без проблем. Надеюсь, я не сказала ничего слишком постыдного.

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Я не думаю, что ты это сделала.

[пауза]

ЛЮСИ СТОУН: Ладно, хорошо. Мне пора идти.

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Да, да. Конечно.

ЛЮСИ СТОУН: Спокойной ночи, Эйден Валентайн.

[гудок]

ЭЙДЕН ВАЛЕНТАЙН: Спокойной ночи, Люси.

— Как долго ты собираешься этим заниматься? — осторожно спрашиваю я, подперев подбородок рукой.

Майя добавляет полусломанную коробку Cinnamon Toast Crunch к своей стене из хлопьев, отделяя себя от меня по другую сторону стола. Единственная часть её, которую я могу видеть, — это верхняя часть её растрепанного пучка, из которого торчит завиток, как рог единорога.

— Столько, сколько нужно, — объясняет она.