Я хватаю полотенце со стойки и поднимаю горячую, брошенную кастрюлю. Ставлю её на плиту. Когда я смотрю на руку Мишель, то вижу ярко-красный ожог, ярко выделяющийся прямо над внутренней стороной запястья. Я присоединяюсь к её шипению.

— Почему ты не постучался? — резко говорит она, крепко прикрывая глаза.

— Извини. Привычка, — быстро отвечаю я. — Ладно, небольшой ожог…

— Думаешь?!

— Легко исправить, — я мягко беру её за локоть и веду к раковине. Она не смотрит на руку, словно боится смотреть на ожог. Вдруг он покажется хуже, чем есть на самом деле. Или, может быть, она не хочет видеть меня, потому что готова изрыгать огонь в мою сторону. Одна эта мысль вызывает у меня короткий смешок.

— Что смешного? — спрашивает она.

— Всего лишь моё воображение, — я включаю воду.

— Тогда держи своё воображение при себе.

На этот раз я смеюсь во весь голос, пробуя пальцами воду, и жду пока она не становится теплой.

— Ладно, опускай руку.

Я подвожу её руку под кран. Она делает резкий вдох, когда вода попадает на ожог, но кивает, словно подбадривая себя.

— Вот так, — помогаю я, поглаживая её по внутренней стороне руки, чтобы успокоить. — Всё хорошо. Подержи так минутку.

— Разве она не должна быть холодной?

— Этот секрет передается от одного пекаря к другому. Поверь мне, тепло – это хорошо.

— Я не пекарь, — добавляет она напряженно.

— Всё будет отлично, — говорю я, игнорируя её подкол. — Кофе готов?

Ее глаза наконец открываются, и она сощуривается.

— Да… — слово звучит как-то невнятно.

Я достаю из шкафчика кружку со сколами.

— Чувствуй себя как дома, — саркастически говорит она.

— Спасибо. Я в пекарне с четырёх утра. Устал.

Она смотрит, как я наклоняю кофейник над чашкой.

— Ты всегда такой… навязчивый?

Я прислоняюсь к раковине, поднося кофейную кружку к губам.

— Да.

Я оглядываю кухню. Столешница, обычно заваленная почтой, газетами и бесчисленными кофейными чашками, безупречно чистая. Интересно, протирали ли их кухонным полотенцем, сложенным рядом с раковиной. Единственный беспорядок – если это можно так назвать – это аккуратная стопка бумаг с отверстиями от дырокола с обеих сторон. На логотипе сверху изображен логотип рекламного агентства. Интересно, это с её работы из Сиэтла?

— Почему ты снова здесь? — спрашивает Мишель.

Я небрежно пожимаю плечами, отпивая кофе.

— Я хотел поговорить о Бриттани.

— О, — она кивает головой, словно пытаясь избавиться от резкости в своем голосе. — Хорошо. Это же сегодня. Извини.

— Не стоит… — я машу ей рукой. — Если бы я считал, сколько раз кто-то на меня злился… В любом случае, автобус высадит Бриттани на остановке внизу около трёх. Она знает, что нужно идти сюда, так что тебе не придётся ждать её на улице, но…

— Я могу подождать и снаружи, — перебивает она. — Если тебе так спокойнее.

Делаю паузу, стучу ногой, а затем киваю.

— Ты уверена?

— Да.

— Тогда да, на самом деле, я бы хотел так, если ты не против.

Она кивает, снова опуская взгляд на свой ожог.

— Вовсе нет.

Я тру подбородок.

— Извини что напугал. И за кофе, наверное, — я провожу рукой по волосам. — Я привык заходить сюда в любое время. Бёрди…

Она хмурится, а я неловко смеюсь.

— Знаешь что? — я поднимаю руку. — Ладно, это неважно.

— Что ты собирался сказать?

— Не возражаешь, если я попробую?

Она моргает.

— Что?

Я указываю пальцем через её плечо в направлении сваленного в кучу печенья на сковороде.

— Печенье, — уточняю я. — Не возражаешь, если я попробую?

Мишель несколько секунд смотрит на меня в недоумении. Я понимаю, что эта внезапная перемена в разговоре – это последнее, что ей было нужно. Очередное напоминание о матери, особенно после того, как я уже успел натворить кучу дел этим утром.

Она сглатывает и кивает.

— Конечно,— а потом добавляет — не обожгись о сковородку.

— Ха, смешно, — я грожу ей пальцем. — Ты забавная, Мишель.

— Это чтобы облегчить боль, — шутит она.

Обожаю, когда у неё просыпается чувство юмора.

Я иду через кухню к брошенной сковородке. Печенье слишком плотное, что после такого падения, вероятно, ещё означает, что оно и твердое, как камень. Не говоря уже о том, что коричневый оттенок слишком темный, а верхушкам не хватает той масляно-жёлтой окраски, которую я ожидал увидеть.

Мишель смотрит, как я беру одно и откусываю. Оно хрустит на зубах. Вкуса нет. Оно рассыпается у меня на языке неровными мелкими кусочками. Бриттани могла бы испечь печенье получше. Я морщусь.

— Ой, прекрати, — шепчет Мишель. — Они что, настолько плохие?

— Боже, нам нужно что-то с этим делать, — говорю я.

— Ты переигрываешь.

Я протягиваю остаток треснувшего чудовища на ладони.

— Хочешь попробовать?

— Нет, — она прислоняется к раковине, наклонившись и кладя голову на край. — Нет, — повторяет она с протяжным стоном. — Я знаю, что оно плохое.

Я смеюсь.

— Увидимся после работы, Мишель. Не забудь про автобус.