Это резко, словно разочарование пронзает её, поскольку реальность, которую она так тщательно выстраивала в своём сознании, тут же рушится.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но сердце вдруг начинает так быстро колотиться при мысли о том, что я больше не буду стоять на этой кухне и ходить между нашими домами каждый день. И не буду видеть Клиффа. У меня есть ещё пара дней, но этот день кажется каким-то странным и окончательным.

Я не увижу, как он расплывается в самоуверенной улыбке при виде меня. Не услышу его низкий, хриплый смех, его саркастичных и нелогичных фраз. Не услышу его ужасных шуток, которые заставляют меня смеяться помимо моей воли. Не почувствую, как его ладонь скользит по моему колену, по талии и по щеке. Не почувствую, как его волосы щекочут мои пальцы.

Но самое главное, я буду на другом конце страны, где меня никто не будет видеть. Не по-настоящему. Не так, как Клифф.

— Мишель? — спрашивает Трейси.

Я моргаю, выходя из задумчивости, и возвращаюсь к ней. Она снова смотрит на меня.

Мой нос горит. За глазами жжёт.

— Я ухожу, — сухо говорю я.

Моя нижняя губа помимо моей воли дрожит, и я так ненавижу это.

ГЛАВА 42

Клифф

— Здесь холодно.

— Правда? — спрашиваю я. — А я отлично себя чувствую.

— Заткнись, папа.

Мы сидим на бордюре возле дома. На улице толстый слой снега, почти покрывающий границу между тротуаром и дорогой. Я забыл пальто. На мне футболка «Буллз» и тонкие пижамные штаны, промокшие насквозь от сидения на земле. Мне искренне интересно, не превратятся ли мои яйца в лёд в ближайшие несколько минут.

Я выдыхаю лёгкие облачко тёплого воздуха.

— Так… ты хочешь поговорить об этом? — спрашиваю я.

— Нет.

Я киваю себе.

— Ну ладно.

Эмили прижимает руки к груди. На ней тоже нет куртки. К счастью, на ней хотя бы полосатая рубашка с длинными рукавами и более плотные пижамные штаны, чем у меня. Её длинные светлые волосы заплетены в косу, обнажая розовые уши. Когда она заметно дрожит, я обнимаю её за плечи. Она наклоняется ближе.

— Ты будешь сидеть здесь, пока я не поговорю с тобой? — спрашивает она сквозь стучащие зубы.

— Нет, я буду сидеть здесь, пока ты не захочешь вернуться. Неважно, хочешь ты поговорить или нет. Ты не замерзнешь здесь одна.

— Я не замерзну, — настаивает она.

— А что, если это твои последние слова?

— Со мной всё будет хорошо.

— Я тогда даже не смогу сказать: «Я же говорил».

— Потому что я сама скажу: «Я же говорила», — возражает она.

— Как? Ты же умрёшь.

Эмили ухмыляется. Я сжимаю её плечо. Она уткнулась головой мне в грудь. Я улыбаюсь про себя.

Кажется, я слышу, как она шепчет, уткнувшись в рубашку.

— Извини, что накричала на маму.

Я мычу в знак согласия.

— Ты злишься? — шепчет она.

— Да, — признаюсь я. Кладу подбородок ей на голову. — Это было неприлично. Никогда никому так больше не говори. Особенно своей матери.

— Она думает, что может указывать мне, что делать, даже если её больше с нами нет. Это чушь.

— Она старается изо всех сил, — говорю я. — Твоя мама всего лишь человек. Но, должен признать, что всё сложно.

Эмили ворчит.

— Это то, когда говорят: «Поймёшь, когда вырастешь»?

Я пожимаю плечами.

— Может, и поймёшь. А если честно, то, может, и нет.

Я многого в Трейси не понимаю и со многим не согласен. Но я не буду отравлять жизнь Эмили или Бриттани. Мне бы не понравилось, если бы Трейси так со мной поступила, и я точно не поступлю так с ней.

Мне бы хотелось, чтобы можно было объяснить обе стороны истории. Что у Трейси были мечты. Что иногда жизнь складывается не так, как хочется, и не идеально отказаться от прежней жизни ради новой. Но иногда, если этого не сделать, жизнь перестает быть жизнью. Трейси ненавидела Коппер-Ран. Она ненавидела меня. Даже девочек. И она бы продолжала бы это до конца своих дней. Пришлось идти на жертвы. Уход Трейси был лучшим исходом для наших девочек. Это было как смешать масло и уксус – Трейси и Коппер-Ран, и нам нужно было дать им разделиться.В то время так не казалось, и, возможно, для Эмили это никогда не будет иметь смысла.

— Но в любом случае, — продолжаю я, — ты больше не будешь так разговаривать с матерью, хорошо?

Эмили молча кивает.

— Хорошо.

— Вот и хорошо.

— Ненавижу, когда ты строишь из себя отца.

— Мы не можем быть лучшими друзьями всё время.

Проносится порыв ветра, заставляя нас прижаться друг к другу. Я всё жду, когда Эмили встанет, но когда она не встаёт, а упрямо дрожит, я съёживаюсь и терплю вместе с ней.

— Я тебе не лучшая подруга, — вдруг бормочет она.

Я выдавливаю из себя смех.

— Это подло.

— Мишель – твоя лучшая подруга.

Внутри всё сжимается. Моя рука, вероятно, сжимает её плечо сильнее, чем следовало бы, пока я снова пытаюсь взять себя в руки.