Я нажимаю на плиту, пока она возвращается к своим бумагам. Тишина какая-то странно неловкая – это непонятно, но она длится недолго. Я не способен на тишину.

— Извини, — говорю я. — За то утро. За то, что не поговорил о деле.

— Всё в порядке. Я ведь тоже молчала.

На кухне снова воцаряется тишина. Я ставлю тарелку. Она тихонько стучит о столешницу. Каждый шкафчик отзывается эхом, пока я ищу ингредиенты. Холодильник громко гудит.

Не знаю, чего я ожидаю от полуночной встречи с Мишель, но это нечто большее. Большее, чем молчаливое приготовление блинов в час ночи, пока её ручка порхает по бумаге.

Рокет подходит, тыкаясь носом в мою икру.

Я отрываю кусок готового блина и говорю.

— Сядь.

Он опускается.

Ну, посмотрите на это.

— Молодец.

Я поднимаю брови, глядя на Мишель. Она выдавливает из себя лёгкую улыбку и возвращается к работе. Больше мне ничего не достаётся.

На то, чтобы закончить, у меня уходит двадцать минут. Я пододвигаю тарелку к ней через стол и ничего не оставляю себе.

— Странная фишка пекаря? — поддразнивает она.

— Конечно, — отвечаю я.

Это не её любимое блюдо, я уже достаточно хорошо знаю её вкусы, но остаюсь бесстыдным, когда она откусывает кусочек. Да, я совершенно бестактен, наблюдая, как вилка исчезает между её великолепных, пухлых розовых губ. Капля мёда остаётся в уголке её рта, и она с легкостью его слизывает.

Боже.

— Это великолепно, — говорит она.

— Вкусно, — отвечаю я.

Она встаёт, чтобы взять свою тарелку, но я поднимаюсь вместе с ней, хватаясь за другую сторону.

— Я возьму, — говорю я.

Её взгляд встречается с моим, и мы замираем. Неподвижные, как статуи. Дышим в унисон. Она близко. Так близко. Я мог бы быть ближе, если бы только осмелился.

Я сглатываю, делая глубокий вдох. Тарелка упирается в её пижаму и мою обнажённую грудь. Я снова смотрю на её губы, на ожерелье, покоившееся в вырезе ключицы, на вырез пижамы без бюстгальтера и на едва заметное декольте. Мой язык высовывается, чтобы облизать уголок губ, и выдыхаю.

Когда я снова поднимаю взгляд, её карие глаза – тёплые, как осенние листья, – скользят между от моих глаз к губам. Они скользят мимо подбородка к моей груди, к моим клетчатым боксерам и обратно по мне. Она кусает нижнюю губу.

Мне хочется что-то сказать. Мне всегда хочется что-то сказать ей. Но о чём теперь говорить? Мы попали в эту шаткую ситуацию, из которой нет выхода. Она уедет из Коппер-Ран. Я останусь здесь. Что тут обсуждать? Вытягиваю шею ближе. Её ресницы начинают трепетать. Чувствую её выдох на своём подбородке. Мне хочется протянуть руку и прижать большой палец к её губам. Мне хочется запрокинуть ей голову. Хочу снова поцеловать её.

Это было бы так легко…

Но между нами никогда не будет легко. Мечтать об этом было бы наивно.

Я отступаю. Её дыхание становится таким прерывистым, что кажется, будто оно причиняет боль.

Подхожу к раковине, ополаскиваю тарелку и ставлю её в посудомоечную машину. Когда я оборачиваюсь, она смотрит на меня, как олень, попавший в свет фар.

— Спокойной ночи, Мишель.

У неё перехватывает дыхание.

— Спокойной ночи, Клифф.

Собрав все силы, я переступаю порог кухни, возвращаюсь через столовую и снова поднимаюсь наверх.

ГЛАВА 32

Мишель

Обычно мне нравится День Благодарения. Обычно.

— Ты словно Гринч, — говорит Сара, махая мне куском ветчины.

Я отмахиваюсь.

— Гринч не любит Рождество, Сара. Не тот праздник!

Папа усмехается из угла кухни, помешивая подливку.

— Держу пари, он на самом деле любит День Благодарения. Потому что это не Рождество.

— Или, — предполагает Сара,опуская кусок ветчины вниз к Рокету, который подпрыгивает, чтобы схватить его, – он ненавидит и День Благодарения, потому что это последний праздник перед Рождеством. Он знает, что оно приближается. Это как последний день перед школой. Никто не любит день перед школой!

Мы с папой переглядываемся, затем оба пожимаем плечами.

— Верно подмечено, дорогая, — говорит он с кривой улыбкой.

Я и не думала, что скучаю по этим разговорам с семьей. Прошло много лет с тех пор, как мы проводили столько времени вместе. Я всегда проводила праздники с семьей Аллена.

День благодарения был любимым праздником мамы. У нас были тарелки с индейкой и плотные хлопковые салфетки с маленькими осенними листьями. Ваза в виде рога изобилия стояла посреди обеденного стола, ломясь от фруктов. А индейка всегда подгорала. Я много раз пыталась приготовить свою. Часами. Годами. Но в какой-то момент это стало любимой традицией – есть ужасную индейку.

Когда я вышла замуж, нашей с Алленом традицией стали тихие Дни Благодарения. Блюда с аккуратными украшениями вместо толстых кусков масла. Вежливое обсуждение политики и никакого десерта. А сейчас я как будто вернулась в детство словно последних пяти лет и не было.