– Хватит, – обрывает Дружинин. – У вас есть три секунды, чтобы исчезнуть. Или я вызываю охрану и полицию прямо сейчас. Раз, два...

Лёша разворачивается и уходит быстрым шагом, даже не оглядываясь. Его дурацкие розы остаются валяться на полу, растоптанные в суматохе.

Тишина.

Я стою, прижимая к груди ноющее запястье, и пытаюсь дышать. Перед глазами всё плывёт. За эти несколько минут я успела так перенервничать, что кажется словила паническую атаку. Появление Лёши перевернуло во мне всё.

Дружинин поворачивается ко мне.

Несколько секунд он просто смотрит. Сканирует лицо, плечи, руки. Останавливается взглядом на моём запястье, которое я бессознательно тру.

– Покажите, – говорит он тихо, протягивая руку.

– Всё нормально, – бормочу я, пряча руку за спину. – Просто ушиб...

– Вера.

Одно слово. И столько в нём всего, что я перестаю сопротивляться.

Он берёт мою руку своими длинными пальцами. Осторожно, но уверенно. Осматривает запястье, осторожно прощупывает кости, слегка поворачивает кисть. Я шиплю от боли.

– Растяжение, – констатирует он. – Возможно, микротрещина. Нужен рентген.

– Не нужно, – я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко. – Я сама...

– Ты сама пойдёшь со мной в смотровую, – перебивает он, и в его голосе проскальзывают такие интонации, против которых у меня нет ни одного аргумента. – Сейчас.

Он не отпускает мою руку. Просто ведёт меня за собой, как корабль на буксире, по коридору. Мы проходим мимо поста, где стоит Инна с круглыми глазами. Проходим мимо ординаторской, из которой выглядывает Маргарита.

Дружинин ни на кого не смотрит. Он смотрит только перед собой и ведёт меня.

__________________________________

Дорогие читатели! Приглашаем вас в ещё одну историю литмоба:

Алёна Скиф "Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать"

Глава 16. Фотография

Смотровая оказывается занятой. Из-за закрытых дверей доносятся резкие команды дежурной бригады и стоны пациента, попавшего в пересменку. Дружинин, не замедляя шага и всё ещё сжимая мои пальцы в своей ладони, резко разворачивается и ведёт меня вглубь административного коридора, к своему кабинету.

Дверь захлопывается с тихим щелчком, и этот звук отдается у меня прямо в позвоночнике.

Всё. Внешний мир с его кафельными коридорами, ехидными смешками Инны, косыми взглядами Маргариты и, самое главное, с этим кошмаром по имени Лёша, остается там, за толстым слоем звукоизоляции. Здесь, в кабинете Дружинина, пахнет совсем иначе: дорогим кофе, старой бумагой и чем-то очень личным, мужским, от чего по коже бегут мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду.

Меня колотит. Настоящий, классический посттравматический озноб. Зубы начинают выстукивать мелкую чечетку, и я никак не могу сжать кулаки, потому что руки превратились в вату. Хочется просто сползти по стенке и разрыдаться от этого противного чувства унижения.

Лёша... боже, какой же позор. Притащиться сюда, устроить этот цирк с розами, повалить меня на пол на глазах у всего отделения...

Сволочь!

– Сядь, Вера. Это не просьба.

Голос Дружинина звучит ровно, но в нём такая властность, что я подчиняюсь беспрекословно. Сажусь на край кожаного кресла, вжимаясь в спинку, и пытаюсь спрятать дрожащие руки в рукава халата.

Он не спешит. Медленно закатывает рукава своего тёмно-синего хирургического костюма, пока я тупо смотрю на его предплечья – сильные, с чётким рельефом мышц и выступающими венами. Ловлю себя на мысли, что эти руки только что защитили меня от всего того дерьма, в котором я варилась последние полчаса.

– Покажи своё запястье.

Я послушно протягиваю руку. Она уже начала опухать, кожа налилась неприятной синевой, а при каждом движении внутри словно проворачивают тупое сверло. Но ни медсестру, ни дежурного травматолога Дружинин не вызывает. Вместо этого подходит к шкафчику, достает эластичный бинт и мазь, а потом делает то, от чего у меня перехватывает дыхание.

Он пододвигается почти вплотную, садится на край своего массивного стола и, слегка надавив на мои плечи, заставляет меня встать прямо перед ним. Теперь я нахожусь в плену: между его разведенных коленей, в узком пространстве, где температура воздуха, кажется, градусов на десять выше, чем во всем остальном здании.

– Больно? – он касается пальцами опухоли.

– Терпимо, – неловко шепчу я, глядя куда-то в район его ключиц.

Его пальцы... ох, какие же они удивительные. Холодные, сухие, невероятно точные. Дружинин берёт мою ладонь в свою, и я прямо-таки физически ощущаю этот контраст. Моих тонких, бледных пальцев и его – крепких, загорелых, привыкших держать скальпель и распоряжаться чужими жизнями.