Я провожу кончиком пальца по лицу Максима Иванова. Мальчик в углу снимка смотрит на меня с той же непередаваемой смесью гордости и страдания, которую я видела сегодня в кабинете нейрохирурга. Резкие скулы, которые сейчас делают Дружинина эталоном мужской красоты, уже тогда отчетливо угадываются под детской припухлостью и нездоровой бледностью. Тот же упрямый разворот плеч, та же привычка стоять чуть в стороне, словно весь этот мир – враждебная территория.

И тут на меня обрушивается мощный, неудержимый водоворот воспоминаний, которые я, казалось бы, давным-давно похоронила под слоями взрослой жизни.

Я вспоминаю первый день Максима в нашем классе. Он вошёл в кабинет литературы в середине октября, одетый в старую, застиранную куртку и эти невозможные штаны, которые ему были коротковаты. И, как водится, самые агрессивные заводилы нашего класса – сытые, уверенные в себе мальчишки из хороших семей, – почуяли его слабость мгновенно, как акулы чуют кровь.

Я вспоминаю, как главный задира Петров на перемене подставил ему подножку, и Макс пролетел через весь коридор, рассыпая свои тетрадки. Он не плакал. Просто встал, молча отряхнул колени и начал собирать вещи, пока вокруг стоял гогот. Невольно мне вспоминается и его вечно голодный вид, когда он на большой перемене уходил в самый конец школьного двора, чтобы никто не видел, что у него нет с собой даже яблока.

– Какой же я была дурой... – шепчу, закрывая глаза.

Я вспоминаю тот день, когда его травля перешла все границы. Одноклассники спрятали его портфель в мужском туалете, а когда он пошёл его искать, заперли дверь снаружи. Я видела его лицо, когда учительница наконец его выпустила. Оно было серым, а глаза – мёртвыми.

В тот день на математике я просто не выдержала. Взяла свой рюкзак, демонстративно прошла через весь класс и села рядом с ним за последнюю парту. Помню, как в классе сразу затихли все разговоры, недоуменный взгляд Петрова и как Макс вжался в стену, глядя на меня так, будто я инопланетянка.

– Чего тебе? – буркнул он тогда, не поднимая головы.

– Ничего, – ответила я ему, открывая учебник. – Здесь свет падает лучше. Буду сидеть с тобой.

Он промолчал, то и дело украдкой поглядывая на меня.

Мы не стали друзьями в обычном понимании, не гуляли после школы и не созванивались по вечерам. Я просто находилась рядом, как живой щит, который другие мальчишки не решались пробить.

А потом у нас начались... пирожки.

Господи, эти чертовы вишневые пирожки!

Пазл в голове окончательно складывается, и от этого осознания у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю, как мама по выходным пекла горы этой вкуснятины, и я специально выпрашивала у неё в школу пакет побольше.

– Опять объешься, Вера, – смеялась мама.

– Я поделюсь с одноклассниками, мам! – оправдывалась я, убегая.

Помню, как пододвинула этот пакет к Максу на перемене в первый раз.

– Не хочу, – отказался он, хотя я видела, как у него раздувались ноздри от запаха свежего теста.

– А я тебя не спрашиваю, – отрезала я и сердито потребовала: – Помогай, а то испортится.

И он ел. Сначала медленно, словно ожидая подвоха, а потом с такой жадностью и смущением, что мне хотелось отвернуться. Пирожки с вишней... те самые, которые теперь мой ледяной неприступный босс покупает на утренние планерки, загадочно бросая: «Я помню».

Итак, Дружинин узнал меня с самого начала. Он знал, кто я...

Я сижу на полу среди раскиданных альбомов, прижимая к груди старую фотографию. Филимон подходит и осторожно трогает мою здоровую руку лапой, но я его не чувствую, пытаясь переварить всё, что осознала.

Гениальный хирург, перед которым трепещет вся больница, этот гений со скальпелем вместо сердца – это тот самый замкнутый нищий мальчишка Макс Иванов!

Осознание этого переворачивает мой мир с ног на голову.

И теперь в голове стучит только один вопрос. Что именно он хочет от меня спустя столько лет? Он помогает мне, защищает, учит... но что за этим стоит?

Простая благодарность за те детские пирожки, изощренная психологическая компенсация за то, что я – единственный свидетель его позора, нищеты и слабости в прошлом... или всё-таки нечто более глубокое?

Глава 19. Вопрос

Сегодняшнее утро в больнице кажется мне каким-то неестественно громким, словно кто-то выкрутил настройки звука на максимум. Звук шагов по кафелю отдается в голове железным лязгом, дребезжание пустых каталок в коридоре заставляет вздрагивать, а приглушенный шёпот медсестер на посту ощущается как роение разозленных ос.

Я чувствую себя оголенным проводом – малейшее прикосновение, и полетят искры.

Запястье под тугой повязкой противно ноет, напоминая о вчерашнем позоре в коридоре, о Лёше и о том, как Максим... нет, Максим Тимурович... прижимал мою руку к своим коленям. Но эта боль – ничто по сравнению с тем хаосом, который творится у меня в голове.

Снимок из ящика его стола стоит перед глазами, как приклеенный. Худой мальчик, изгой, Макс Иванов. Я не могу думать ни о чем другом.