У меня внутри всё закипает. Я делаю шаг вперёд и буквально вырываю у него из рук букет, потому что проходящие мимо санитарки уже начинают оборачиваться. Не хватало мне ещё очередных сплетен о моей персоне.

Скажут, что у меня есть мужчина, а я с Дружининым по утрам зависаю, разбирая разные истории болезней. Чёрт.

– Пошли отсюда, – шиплю я, хватая его за рукав и таща к выходу из отделения. – Быстро. Ты не имеешь права здесь находиться!

– Вер, ну подожди! – он упирается, и мне приходится остановиться, потому что тащить его силой я не могу – он тяжелее меня раза в два. – Я всё объясню! Я соскучился!

Мы стоим в коридоре, ведущем к приёмному покою. Здесь меньше народу, но стены всё равно прозрачные. И я краем глаза замечаю, как в конце коридора мелькает знакомый силуэт. Инна. Она выходит из процедурной и замирает, увидев нас. Её глаза вспыхивают таким жадным, хищным интересом, что мне становится физически плохо.

Господи. Начинается.

– Лёша, уходи, – говорю я тихо, но жёстко. – Немедленно. У тебя есть жена и дети. Ты мне никто. Пять лет врал – и теперь припёрся с цветами?

– Вер, ну ты чего? – он делает шаг ко мне, и я отступаю к стене. – Ты же знаешь, что я тебя люблю. А там... там просто так сложилось. Дети, мать больная, общественное положение. Ты же умная девочка, ты должна понимать. Мы же взрослые люди.

– Взрослые люди не врут пять лет, – мой голос срывается на шепот. – Взрослые люди не делают из женщины любовницу, когда у них дома жена законная.

– Вер, ну перестань драматизировать! – он тянет ко мне руки, пытаясь обнять. – Давай всё начнём сначала. Я всё устрою. Мы уедем куда-нибудь, отдохнём, и ты поймёшь, что...

Я отталкиваю его. Сильнее, чем планировала. Он теряет равновесие, хватается за меня, и мы оба валимся на пол. Я чувствую резкую боль в запястье – когда падала, выставила руку, и она подвернулась под меня. Лёша сверху, тяжёлый, пахнущий дорогим одеколоном и враньём.

– Пусти! – кричу я, пытаясь выбраться.

– Вер, прости, я нечаянно, – выдаёт он, поднимаясь и пытаясь помочь мне встать.

– Руки убрал, – раздаётся над нами голос.

Такой знакомый. Такой ледяной, что, кажется, температура воздуха в коридоре падает до минусовой. Я вся холодею от ужаса и понимания, в какой бредовой ситуации я нахожусь. Мой бывший здесь. С дурацкими цветами и своими дешёвыми предложениями.

И Дружинин, который всё это видит. Позорище.

Я поднимаю голову.

Он стоит в трёх шагах от нас. В хирургическом костюме, видимо, только что вернулся и уже успел переодеться. И вид у него такой, что мне становится страшно.

– Вы кто вообще? – Лёша выпрямляется, пытаясь сохранить лицо. – Это личное дело, не вмешивайтесь.

– Я сказал: руки убрал, – повторяет Дружинин, и в его голосе нет ни грамма эмоций. Только сталь и лёд.

Он подходит, берёт меня за плечи и ставит на ноги. Аккуратно, бережно, но так, что я чувствую силу его рук. Задвигает меня себе за спину. Буквально – берёт и переставляет, как ребёнка. И теперь я стою за его широкой спиной, а он – между мной и Лёшей, и смотрит на моего бывшего так, будто тот – злокачественная опухоль, которую нужно срочно иссечь.

– Вы проникли на территорию медицинского учреждения, – говорит Дружинин спокойно, будто лекцию читает. – Вы напали на сотрудницу. Это статья сто шестнадцатая УК РФ – побои. Плюс нарушение пропускного режима, плюс создание угрозы для пациентов.

– Какое нападение? – Лёша пытается улыбаться, но улыбка выходит натянутой. – Я её даже не трогал, она сама упала. Мы просто разговаривали.

– Я видел, как вы схватили её и повалили на пол, – отрезает Дружинин. – На камеру всё записано. – Он кивает куда-то в угол потолка. – У нас здесь всё под наблюдением. Современная больница.

Лёша поднимает голову, видит камеру, и его лицо вытягивается.

– Послушайте, давайте без полиции, – начинает он. – Я уйду, только скажите...

– Вы уже уходите, – перебивает Дружинин. – Но сначала я хочу, чтобы вы кое-что поняли. – Он делает шаг вперёд, и Лёша невольно отступает. – Если вы ещё раз появитесь в радиусе пятисот метров от этого здания, я подам заявление в суд о запрете на приближение. Сейчас законы работают быстро. Одно нарушение – и вы поедете знакомиться с местным спецприёмником. Там, говорят, кормят неплохо.

– Да вы что, угрожаете мне? – Лёша пытается набычиться, но смотреть на Дружинина снизу вверх, когда тот возвышается над ним на полголовы, – занятие неблагодарное.

– Констатирую факт, – Дружинин чуть наклоняет голову. – У нас тут отделение экстренной хирургии. Знаете, сколько сюда привозят мужчин, которые не умеют слушать? Я их оперирую. Каждый день. И поверьте, мне совсем не трудно будет узнать вас в лицо, если вас привезут с прободением какой-нибудь полости.

Лёша сглатывает. Я вижу, как ходит его кадык. Он переводит взгляд на меня, выглядывающую из-за спины Дружинина, и в его глазах – смесь злобы и страха.

– Ты ещё пожалеешь, – бросает он мне. – Из-за тебя...