– Подписывайте, – он властно протягивает мне ручку. – Или вы подписываете сейчас, и мы начинаем работать по-взрослому... или выходите за дверь и возвращаетесь к своим ампулам и пыльным папкам. Выбор за вами. Но предупреждаю: второго предложения не будет.

Я смотрю на серебристую ручку в его длинных пальцах. В голове бьётся мысль: «Это же ещё большие сложности, нервы, да ещё и война с бабьим царством...». Но сердце почему-то стучит так, будто я стою на краю пропасти и готовлюсь взлететь от радостного предвкушения.

Операционная. Запах антисептика... тишина... напряженная работа и спасение чужих жизней...

То, от чего я отказалась ради Лёши. То, чего мне так не хватало.

Я медленно протягиваю руку, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Меня снова бьёт током, как тогда, в коридоре, и я невольно подмечаю, как расширяются зрачки Дружинина напротив меня. Смотрю на него как зачарованная, а потом медленно ставлю подпись внизу страницы. Росчерк выходит кривым и дрожащим.

– Вот и умница, – его голос становится мягче и бархатистее. – Добро пожаловать в высшую лигу, Вера.

– Я пожалею об этом, да? – нервно усмехаюсь, возвращая ему лист.

– Возможно, – уголок его губ дёргается в полуулыбке. – Со мной не бывает легко. Я требовательный, жёсткий, а ещё иногда ору в операционной. Вы будете уставать и, возможно, проклинать тот день, когда согласились. Но скучно вам точно не будет. Обещаю.

Дружинин убирает бумагу в стол, но не отпускает меня взглядом.

– А теперь расскажите мне... – он вдруг меняет позу, становясь менее официальным, и чуть расслабляет плечи. – Вы всегда были такой?

– Какой «такой»? – напрягаюсь я.

– Принципиальной. Способной пойти против течения. Защищать того полковника, спорить со мной, молча терпеть издевательства, но делать своё дело. Это у вас откуда? Из детства?

Вопрос застаёт меня врасплох. Это уже не про работу. Совсем не про работу.

– Почему вы спрашиваете? – я чувствую, как краснею.

– Мне интересно, – просто говорит он. – Люди редко меняются. Характер закладывается рано. Приходилось вам раньше... кого-то защищать? Или быть белой вороной?

Я нервно тереблю край халата.

– Я была обычной девочкой, Максим Тимурович. Пай-девочкой, как говорили учителя. Отличница, косички, музыкальная школа. Ничего героического.

– Пай-девочки обычно не имеют такого стального стержня внутри, – он смотрит на меня так пристально, будто пытается разглядеть что-то глубоко запрятанное от него. – Может, был кто-то, кто научил вас быть сильной?

Я горько усмехаюсь. Сильной? Я?

– Жизнь научила, наверное. И мужчины, – срывается у меня с языка, прежде чем я успеваю подумать.

В его глазах вспыхивает что-то острое и опасное.

– Мужчины?

– Ну да. Знаете, как говорят: то, что нас не убивает, делает нас... циничнее. Я долго пыталась быть удобной и понимающей, Максим Тимурович. Защищала всех, кроме себя. Думала, что если буду хорошей, послушной, незаметной, то меня оценят и...

Я резко обрываю себя, понимая, что говорю лишнее. Зачем я вообще начала рассказывать всё это своему начальнику?

– И как? – его голос звучит как-то странно и глухо. – Оценили?

Я пожимаю плечами и с натянутым юмором отвечаю:

– Сложно сказать, когда из кожи вон лезешь, чтобы быть для человека удобной. Мужчины ведь, в большинстве своём, видят в женщинах функцию и ценят удобные опции, а не человека. Поэтому я теперь предпочитаю общество кота. Он, по крайней мере, честен в своём эгоизме.

Я пытаюсь перевести всё в шутку и улыбнуться, но улыбка выходит кривой. А вот Дружинин даже не пытается оценить мои потуги. Наоборот. Его лицо темнеет, и он с силой сжимает край стола так, что белеют костяшки. В его глазах полыхает такая ярость, смешанная с какой-то дикой, первобытной злостью, что мне становится страшно. Это похоже на ревность. Но не на обычную, а ревность собственника, у которого украли и испортили что-то драгоценное.

Я смотрю на него, и дыхание перехватывает от его вида.

– Функция, значит... – повторяет он сквозь зубы. – Что за идиотизм...

Внезапно он резко встаёт из кресла и отворачивается к окну.

– Идите домой, Вера.

– Максим Тимурович... – неуверенно окликаю его напряженную спину. – Я что-то не то сказала?

– Идите! – рявкает он, не оборачиваясь. – Завтра тяжёлый день, вам нужно выспаться.

Озадаченно моргнув, я послушно выхожу из кабинета. А позже, уже на улице, вдыхая холодный вечерний воздух, пытаюсь унять дрожь в руках. Что это было? Что, чёрт возьми, это было?

Я достаю телефон и набираю Ленку, свою лучшую подругу ещё с медколледжа. Мне просто жизненно необходимо сейчас хоть с кем-то поделиться распирающими изнутри эмоциями.

– Алло, Вер? – голос у неё заспанный, на фоне бубнит какой-то сериал. – Ты чего так поздно? Случилось чего?

– Лен, меня Дружинин в операционные медсёстры перевёл, – выдыхаю я, быстро шагая к остановке. – На курсы отправил... за счёт клиники.

В трубке повисает тишина. Слышно только, как Ленка чем-то шуршит, видимо, садится на кровати.