7:45. Время замирает. Я стою перед тяжёлой дверью кабинета Дружинина, и мне кажется, что за ней скрывается не кабинет заведующего, а портал в моё собственное детство, которое я так успешно забыла. Я судорожно поправляю воротничок халата и несколько раз глубоко вздыхаю, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях.

В кармане лежит сложенная вчетверо фотография – на этот раз моя, из домашнего альбома. Мой личный пропуск в прошлое.

– Спокойно, Вера. Просто спроси. Просто посмотри на реакцию, – шепчу я сама себе, прежде чем толкнуть дверь.

Максим Тимурович уже на месте и выглядит безупречно, как и всегда. Идеально выглаженный хирургический костюм, волевой подбородок и ледяное спокойствие в каждом движении. Настоящее божество медицины. Но теперь я вижу всё иначе. За этой фасадной жёсткостью и гранитным разворотом плеч мне мерещатся тени того самого угловатого мальчика в дешёвом пиджаке. Я смотрю на него и вижу не гения-нейрохирурга, а того, кто прятал взгляд в парту, пока его травили.

На столе снова наш привычный ритуал: два бумажных стаканчика с кофе и этот чертов бумажный пакет из кондитерской. Сегодня запах вишни из него кажется мне одуряюще сильным, почти кричащим признанием.

Как я могла не понять раньше?

Почему этот запах не пробудил во мне ничего, кроме глупого чувства приятного совпадения?

– Доброе утро, Вера, – произносит он, не поднимая головы. Голос ровный, сухой и деловой. Будто не было вчерашнего почти-поцелуя и его странно-пристального взгляда. – Присаживайтесь. У нас мало времени, по Ивченко есть изменения в плане операции на следующей неделе.

Я сажусь на край стула, но к кофе не прикасаюсь.

Дружинин начинает говорить. Он раскладывает передо мной снимки МРТ, указывает на какие-то тени в области основания черепа и объясняет риски. Я слушаю его механически, киваю в нужных местах, но мой взгляд намертво примагничен к его рукам.

Длинные, сильные, уверенные пальцы. Сейчас они держат ручку, чертя схемы, а когда-то были тощими, с обветренными костяшками, и прятались под рукавами великоватого пиджака.

Это кажется безумием. Как этот измученный ребенок превратился в человека, который сейчас повелевает жизнями?

– ...и учтите, Вера, ирригация должна быть постоянной, – заканчивает Дружинин инструктаж и наконец поднимает на меня свой свинцовый взгляд. – Если ассистент перекроет обзор хоть на секунду, я не смогу выделить артерию. – Он на мгновение умолкает, глядя на мое забинтованное запястье. – Я перенес операцию Соколова на следующую неделю. У пациента как раз вылезли пограничные анализы по свёртываемости, так что всё совпало удачно. Гематолог его подтянет, а вы за это время отсидите положенную неделю на больничном. Всё понятно? Вопросы есть?

«Удачно совпало».

Я смотрю на него и понимаю, что в этом отделении ничего не совпадает «удачно» само по себе. Он просто не хочет видеть на моём месте кого-то другого. Он готов ждать, пока заживут мои связки, лишь бы завтра в операционной не было лишних людей.

В кабинете повисает вязкая, тяжёлая тишина. Секунды тикают, как удары молота по наковальне. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как в легких не хватает воздуха, и смотрю ему прямо в глаза, пытаясь найти там хоть какой-то осколок моего соседа по парте с вечно лохматой головой.

– Максим... – я намеренно опускаю отчество, и Дружинин замирает. Рука с ручкой зависает над столом, а взгляд становится колючим, как и тогда, много лет назад. – А вы случайно не учились в пятьдесят седьмой школе?

Тишина становится оглушительной.

Мир вокруг нас просто перестаёт существовать. Я вижу, как расширяются его зрачки и на мгновение его лицо становится абсолютно неподвижной маской. Он даже не моргает. Воздух в кабинете становится настолько плотным, что его, кажется, можно резать скальпелем.

– Почему вы спрашиваете об этом, Вера? – его голос звучит на полтона ниже, и в нём появляется какая-то вибрирующе опасная нотка, которую я никогда раньше не слышала.

Я медленно достаю из кармана фотографию и кладу её на стол, поверх снимков МРТ. Прямо перед ним.

– Потому что я случайно наткнулась на такое же фото вчера в вашем ящике, когда искала таблетки.

Дружинин смотрит на старый снимок. На детей, учительницу... и того мальчика в углу. Он молчит так долго, что я начинаю слышать собственное сердцебиение.

– Я думала, это просто совпадение, – продолжаю я, и мой голос начинает дрожать, как бы я ни пыталась его контролировать. – Имя одинаковое, фамилия другая... но глаза... Максим Тимурович, этот мальчик на фото... это же вы? Это вы сидели со мной за одной партой три года?

Он медленно откладывает ручку. Звук, с которым она касается стола, кажется мне грохотом обвала. Дружинин поднимает на меня глаза, и в них больше нет хирурга. Там плещется такая концентрированная боль и что-то ещё, настолько древнее и тёмное, что я чувствую внутреннюю дрожь.

– Да, Вера, – отрывисто говорит он. – Я учился в той школе. Три года.