Со снимка на меня смотрит мой пятый «Б» в полном составе. Наша классная руководительница, полузабытые лица одноклассников, и я сама – с дурацкими бантами и щербинкой во рту... Все те, кого я знала много лет назад в своей старой школе.

Глава 17. Прозрение

Я стою, вцепившись пальцами в край дубового ящика, и чувствую, как по позвоночнику медленно сползает холодок узнавания. Боль в запястье, которая минуту назад казалась очень раздражающей, вдруг просто выключается и отходит на десятый план, превращаясь в фоновый шум. В кабинете мерно гудит системный блок компьютера на столе Дружинина, а за окном воет сирена очередной скорой, но для меня мир сужается до размеров пожелтевшего прямоугольника бумаги.

Не могу отвести глаз от старой фотографии со слегка замятыми углами, явно засмотренной до дыр. На ней, в окружении обшарпанных школьных стен, стоит мой пятый «Б». Весь. В полном составе.

– Да не может этого быть... – шепчу я, и мой собственный голос кажется мне чужим и каким-то надтреснутым.

Осторожно, словно это не бумага, а заряженная мина, я вытягиваю снимок на свет настольной лампы. Пальцы мелко дрожат. Глаза лихорадочно бегают по лицам, и каждое из них отзывается в мозгу резким ударом. Вот Ирка Козлова с её вечными дурацкими хвостами. Вот наш заводила Колька Тимохин, который вечно пытался поджечь кабинет химии.

А вот и я...

Господи, какая же я здесь нелепая. Огромные белые банты, которые кажутся больше моей головы, щербинка между передними зубами, которой я тогда ужасно стеснялась, и этот взгляд – открытый, наивный, ещё не знающий, что такое предательство и двойное дно.

Ощущение реальности стремительно рассыпается. Я словно проваливаюсь в кротовую нору.

Откуда у Максима Тимуровича Дружинина, гения нейрохирургии, человека-скальпеля, у которого в жизни нет места ничему, кроме стерильности и дисциплины, фотография моего детства? Мы ведь познакомились совсем недавно. Я для него простая медсестра из поликлиники Вера Березина...

Или нет?

Мой взгляд, ведомый каким-то жутким предчувствием, медленно ползёт к самому краю фотографии. Туда, где обычно стоят те, кто не хочет светиться, те, кого фотограф задвигает подальше, чтобы не портили общую радостную картинку.

Там стоит он. Тот, кого тоже звали Максимом.

Худой. Нет, не просто худой – измождённый. Угловатый мальчишка в каком-то нелепом, мешковатом пиджаке с чужого плеча, который висит на нём, как на пугале. Лицо почти наполовину скрыто под густой, лохматой чёлкой, свисающей до самых глаз, из-за которой его взгляд кажется исподлобья колючим и диким. Торчащие уши и губы, сжатые в такую тонкую, жёсткую линию, что кажется, он сейчас просто лопнет от напряжения.

Воспоминание, которое я так давным-давно задвинула в самые дальние углы сознания, вдруг взрывается ослепительной вспышкой.

– Максим... – выдыхаю я, и сердце пропускает удар. – Максим Иванов!

Ну конечно. Иванов! Тот нелюдимый одноклассник, который появился у нас в классе посреди четверти и сразу стал мишенью. Я вспоминаю всё. Вспоминаю, как его травили. Как Петров и его банда зажимали его в раздевалке, как выкидывали его старый, заштопанный портфель в мужской туалет. Вспоминаю, как он огрызался – всегда молча, с пугающей яростью в глазах. Он никогда не плакал. Ни разу. Даже когда его били.

Я вглядываюсь в лицо мальчишки на фото, пытаясь сопоставить его с тем образом, который сейчас царит в этой больнице.

Логика орёт во весь голос: «Вера, ты сошла с ума! Дружинин – это Дружинин. Иванов – это Иванов. Это просто совпадение, тёзка, случайный снимок! Мало ли Максимов на свете? Тот был нищим заморышем из неблагополучной семьи, а этот – бог, перед которым главврач на задних лапках ходит!».

Но интуиция не просто шепчет, а бьёт в набат, вышибая искры из глаз.

Фамилии не совпадают, да. Но взгляд... Господи, да этот взгляд невозможно перепутать ни с чем! Тяжелый, пронзительный, свинцовый. Смотрящий не на тебя, а сквозь тебя, выискивающий слабые места, сканирующий реальность на предмет угрозы. Взгляд загнанного, избитого, но так и не сломленного волчонка.

Абсолютно такой же взгляд, каким Максим Тимурович Дружинин сегодня смотрел на моего бывшего в коридоре.

– Иванов... Дружинин... – я соображаю, перебирая в голове варианты, и даже лихорадочно принимаюсь бормотать под нос: – Сменил фамилию? Мать вышла замуж? Или просто стёр всё прошлое, чтобы начать с чистого листа?

В памяти всплывают пирожки. Вишневые пирожки, которые он поставил передо мной в кабинете. Его странные вопросы про то, кого я защищала в детстве. Его реакция на мои слова о том, что мужчины видят во мне только функцию.

«Кто тебя так сильно обидел, Вера?» – звучит в ушах его голос.

Господи, он ведь не спрашивает. Он знает. Знает всё с самой первой секунды, как я вошла в его отделение. Значит, он смотрел моё личное дело не из профессионального интереса, а искал подтверждение.