Он начинает накладывать повязку, виток за витком, и делает это с такой пугающей нежностью, что мне хочется заплакать. Лёша никогда так не прикасался ко мне. Он всегда требовал, хватал, забирал. А Дружинин... он словно лечит не только сустав, но и всё то, что во мне когда-то сломали.

– Ты знала, что он придёт? – спрашивает он, не поднимая глаз от бинта.

– Нет, – вздыхаю я. – Я заблокировала его везде ещё три месяца назад. Не представляю, как он узнал, где я работаю.

– Захотел и нашёл, – глухо замечает Дружинин. – Такие, как он, не умеют проигрывать красиво. У них патологическая потребность оставлять за собой выжженную землю.

Он затягивает край бинта и наконец поднимает голову. Его стальные глаза сейчас совсем не холодные, и в них тлеет какой-то угрюмый тяжёлый огонь.

– Он вас не достоин, Вера, – внезапно цедит сквозь зубы. – И никогда не был достоин. Я видел его там, в коридоре. Типичный экземпляр. Дорогая обертка, а внутри – гниль и пустота. Такие люди не умеют любить, они просто потребляют. Забирают чужое время, нежность, жизнь, а когда ресурс исчерпан – искренне удивляются, почему их больше не хотят обслуживать.

В его голосе слышится такая личная, неприкрытая горечь. Кого он вспоминает сейчас? Или говорит о своём прошлом опыте?

– Откуда вы знаете? – выдыхаю я, не в силах отвести взгляд.

– Видел достаточно, – он усмехается, и эта усмешка больше похожа на шрам. – Статистика, Вера. Вы же любите аналитику. Посмотрите на него: он пришёл не за вами. Он пришёл за своим комфортом, который испытывал рядом с вами.

Он отпускает мою руку, но не отодвигается, а наклоняется к чайнику, который стоит на тумбе за его спиной. Через минуту передо мной оказывается тяжелая керамическая кружка.

– Пейте. Это не чай, а почти лекарство. Глюкоза нужна мозгу, чтобы перестать транслировать панику.

Я беру кружку обеими руками, чувствуя, как тепло керамики передается пальцам. Пью мелкими глотками. Горько, сладко, горячо... От этого вкуса и правда становится легче. Дрожь уходит, сменяясь какой-то вязкой, тягучей слабостью.

– Спасибо, Максим Тимурович. За всё. За то, что вмешались... Мне так стыдно. Вы, наверное, теперь думаете, что я какая-то проблемная особа, за которой бегают неадекватные бывшие...

Он вдруг делает резкое движение, прерывая мой лепет. Его рука поднимается и медленно, почти невесомо, заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос, которая намокла и прилипла к щеке. Этот жест… он интимнее любого осмотра. От этого прикосновения у меня внутри всё переворачивается.

– Не говорите глупостей, – его голос падает, становится бархатистым. – Вы не виноваты в том, что встретили подонка. Виноват тот, кто не разглядел в вас сокровище и решил, что с вами можно так обращаться.

Его большой палец медленно проводит по линии моей челюсти, останавливаясь у подбородка... и я забываю, как дышать. Смотрю на его губы – четко очерченные, волевые, сейчас чуть приоткрытые, – и чувствую запах его кожи с неуловимо горячим мужским ароматом.

Дружинин медленно, пугающе медленно наклоняется ко мне.

Его зрачки расширяются, прикованные к моей родинке над губой, и в этом взгляде столько голода, столько застарелой жажды, что у меня подкашиваются ноги. Невольно я прикрываю глаза и уже чувствую жар его дыхания на своих губах...

Еще миллиметр, еще доля секунды...

Бам! Бам! Бам!

В дверь колотят так, будто начался пожар. Звук врывается в наше пространство, как граната.

– Максим Тимурович! Максим Тимурович, вы там?! – это голос дежурной сестры из реанимации. – Скорая привезла ДТП, массовое! Шестой бокс, там тяжелый, открытая черепная, он «даёт» остановку! Нам нужен нейрохирург, срочно!

Дружинин отстраняется так резко, будто его ударило током. В одно мгновение его лицо меняется. Мягкость, жажда, тепло – всё исчезает, смывается ледяной волной профессионализма.

– Иду! – рявкает он в сторону двери, уже на ходу хватая плащ.

Он даже не смотрит на меня. Точнее, смотрит, но это уже взгляд человека, который мысленно совсем в другом месте.

– Вера, – он бросает это коротко, уже поворачивая дверную ручку. – Во втором ящике стола обезболивающее. Возьмите две таблетки и идите домой. Прямо сейчас. Завтра отчёт по Ивченко жду к восьми.

– Максим Тимурович... – я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле.

Он выходит первым, оставив дверь приоткрытой, а я остаюсь одна в полумраке, оглушенная этой переменой. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, губы горят от несостоявшегося поцелуя, а в голове – полный хаос.

Я медленно подхожу к его столу.

Рука ноет. Тяну за ручку второго ящика. Он идёт тяжело. Внутри – идеальный порядок: стетоскоп, бланки, ручки. Я нахожу блистер с таблетками, выковыриваю две штуки и уже собираюсь закрыть ящик, как мой взгляд цепляется за что-то на самом дне.

Там, под стопкой старых отчётов, лежит край фотографии. Старой, пожелтевшей, с загнутым уголком. Любопытство пересиливает осторожность. Я запускаю пальцы вглубь и вытаскиваю снимок на свет лампы.

Сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь.