– Вера, – раздается вдруг за спиной низкий голос, от которого внутри все сжимается в тугой узел.

Я оборачиваюсь. Дружинин стоит в дверях. В руках у него два стаканчика с кофе и... маленький бумажный пакет. Из тех, в которые в кондитерских кладут выпечку.

– Доброе утро, Максим Тимурович, – говорю я, чувствуя, как Инна за моей спиной буквально прожигает во мне дыру взглядом.

– Доброе, – он внимательно осматривает меня с головы до ног. – Жду у себя в кабинете. Прихватите документы по Ивченко.

Он разворачивается и уходит, оставив после себя флёр своего парфюма и выпечки. Сердце сжимается в груди, и я быстро привожу себя в порядок, насколько это возможно в моём плачевном состоянии.

Бегу к столу с документами. Нахожу нужную и выскакиваю вслед за Дружининым. Прямо чувствую, как Инна кривится сейчас, провожая меня ядовитым взглядом.

Добираюсь без происшествий до кабинета Дружинина. Даже на Маргариту не попадаю к моему огромному удивлению. Я тихонько стучу и заглядываю.

– Заходите, Вера, – говорит он, не поднимая головы от бумаг.

Я вхожу и застываю на пороге.

На его столе, рядом с горой историй болезней и каких-то распечаток МРТ, стоят всё те же два больших бумажных стаканчика с кофе. И тот самый маленький пакет, из которого аппетитно пахнет свежей выпечкой.

– Садитесь, – он кивает на стул напротив. – Кофе будете? Я не знал, какой вы любите, поэтому взял американо. И пирожок. С вишней, кажется.

Последние слова он произносит с каким-то особенным нажимом, будто это не просто пирожок, а что-то гораздо более важное. В голове проносится странная, совершенно дикая мысль: «Откуда он знает, что вишневые – мои любимые?». Я не говорила ему. Никогда.

Я смотрю на него, потом на кофе, потом снова на него. Мой мозг, аналитический и всегда готовый к подвохам, судорожно перебирает варианты.

Это что, шутка? Проверка? Ловушка?

– Я... спасибо, – выдавливаю я наконец, садясь на краешек стула и принимая из его рук стаканчик. Наши пальцы соприкасаются, и по коже бегут мурашки.

Дружинин садится на соседний стул, почти рядом со мной. Так близко, что я чувствую запах его парфюма – терпкий, свежий, с нотками грейпфрута и чего-то древесного. Он уже в хирургическом костюме, халат накинут на плечи, тёмные волосы ещё влажные после душа или дождя.

Может тоже только что с улицы?

– Ивченко, – говорит он, открывая историю болезни и переключаясь в рабочий режим. – Смотрите сюда.

Я делаю глоток кофе – горячий, крепкий, именно такой, как я люблю. Странные совпадения. Пирожок. Кофе…

– Видите эту зону? – он водит пальцем по снимку МРТ. – Глиобластома прилегает к моторной коре. Если мы заденем вот этот участок – пациент потеряет подвижность правой руки. Наша задача – убрать максимум, сохранив функцию.

Я киваю, вглядываясь в снимки. Это сложнейший случай. Я вижу, как близко опухоль подходит к жизненно важным зонам.

– Мне нужно, чтобы вы понимали логику каждого моего движения. Смотрите.

Дружинин разворачивает передо мной целую стопку снимков и начинает объяснять. Медленно, тщательно, как опытный преподаватель – нерадивому, но старательному студенту. Он показывает, где проходят проводящие пути, как мы обойдём сосуды, где самый безопасный доступ.

Я слушаю, затаив дыхание. Это невероятно интересно. Никто и никогда не разговаривал со мной так. Как с коллегой. Как с равной.

– Здесь, – он указывает на сложный участок, – я буду работать микрохирургически. Мне понадобится биполярный коагулятор с тонкими наконечниками и постоянная ирригация. Вы должны будете подавать инструмент сразу, как только я уберу отсос. Ни секунды задержки.

– Поняла, – киваю я, мысленно уже раскладывая на столе инструменты в нужном порядке.

Он смотрит на меня с таким странным, почти нежным выражением, что мне становится не по себе. Или хорошо? Я перестаю понимать.

– Вы схватываете на лету, – говорит он тихо. – Это редкость.

Я отвожу взгляд, делаю ещё глоток кофе и вдруг замечаю, что пирожок всё ещё лежит в пакете нетронутым. Он прослеживает мой взгляд.

– Ешьте, – коротко бросает он. – Завтрак – важный приём пищи. Особенно перед операцией.

– А вы? – вырывается у меня.

Он пожимает плечами. Одно единственное движение, но в нём столько неловкости, сколько я вообще не ожидала увидеть в этом человеке.

– Я уже поел. Это для вас. Просто подумал, что вы могли не успеть поесть.

Я смотрю на него, и мир вокруг словно замирает. Этот ледяной хирург, этот человек-скальпель, которого все боятся до дрожи в коленях... купил мне пирожок. Потому что подумал, что я могла не успеть поесть.

– С вишней, – говорю я глупо. – Мои любимые.

Уголок его губ дёргается.

– Я помню.

Я замираю с пирожком в руке.

– В смысле – помните?