– Вы заходите на личную территорию, доктор Дружинин. Мои карьерные решения – это результат моего осознанного выбора и глубокого анализа жизненных приоритетов. Поликлиника дает стабильность, отсутствие ночных дежурств и...

– И медленную смерть мозга, – перебил я. – Ты врёшь. Себе врёшь. У тебя глаза горели, когда мы гематому зажимали. А сейчас снова натягиваешь эту свою маску правильной девочки. Ты чего-то боишься. Или кого-то.

Она закрылась. Как ёжик, выпустила иголки.

– Я боюсь только того, что из-за ваших неуместных расспросов опоздаю на автобус.

И убежала.

Она врёт. И себе, и мне. Она не просто штатная единица. Она – та самая девочка, которая когда-то спасла меня, сама того не зная.

Я не знаю, как быть с тем, что я чувствую. С этой болью, которая поднимается из груди каждый раз, когда я вижу её. С этим дежавю, которое разрывает меня на части.

Она не помнит. И, наверное, это к лучшему.

Пусть думает, что я просто странный, нелюдимый хирург, который почему-то обратил на неё внимание. Пусть боится, злится, не понимает. Всё что угодно, только не знает правды.

Правда слишком уродлива. Слишком болезненна. Слишком личная.

Я не могу рассказать ей, что двадцать пять лет назад она была единственным светом в моей жизни. Что я мечтал о ней. Что её пирожки были для меня важнее любой еды. Что я до сих пор помню запах её волос – яблоки и ваниль, хотя сейчас от неё пахнет антисептиком и усталостью.

Я не могу.

Поэтому я буду молчать. И давать ей задания. И наблюдать издалека.

Этого достаточно. Должно быть достаточно.

За окном начинает светать. Я смотрю на серое небо и думаю о том, что через день она придёт на смену. Я увижу её. И снова сделаю вид, что она для меня ничего не значит.

Ложь.

Самая большая ложь в моей жизни.

Но я привык. Я хирург. Я умею резать по живому и не морщиться.

Даже если этот живой – я сам.

____________________________________

Дорогие читатели! Приглашаем в ещё одну историю про врачей:

Дана Денисова "Профессия: лечить. Диагноз: ненавидеть / любить"

Глава 12. Новые указания

В ординаторской стоит такая звенящая тишина, что слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

Маргарита Степановна сидит за своим столом, возвышаясь над пространством, как айсберг, способный пустить на дно любой «Титаник», а уж мою хлипкую шлюпку – и подавно. Она даже не смотрит в мою сторону, когда я вхожу и здороваюсь. Её взгляд демонстративно приклеен к графику дежурств, но я чувствую, как её аура буквально вибрирует от сдерживаемого бешенства.

После того случая, когда Дружинин открыто встал на мою сторону, тактика серпентария изменилась. Теперь меня не кусают в открытую, а пытаются задушить бюрократической пылью и бессмысленностью.

– Березина, – голос старшей медсестры звучит ровно, без эмоций, как у робота-автоответчика. – Сегодня на тебе малый архив.

Я замираю с чашкой в руках.

– Малый архив? Маргарита Степановна, но там же документы за две тысячи десятый год. Их вроде списали на утилизацию ещё в прошлом месяце.

Она наконец поднимает на меня глаза. В них плещется холодное, мстительное удовольствие.

– Списали, но пришёл новый приказ Минздрава: оцифровать мёртвый архив перед уничтожением. Сканер один, старый, бумагу жуёт через раз. Вот сиди и сканируй каждую страницу. И смотри, чтобы штрих-коды читались, иначе система не примет. А потом – в мешки. И в процедурном перепроверить сроки годности и серии на всех ампулах резервного запаса. Вручную. У нас пересортица в базе, так что сверяй каждую коробку с накладной. Ошибёшься хоть на цифру – вычту из премии.

– Но у меня по графику обход и перевязки в третьей палате...

– В третью пойдёт Инна, – отрезает она, и Инна, сидящая рядом, расплывается в ехидной улыбке, поправляя идеально уложенную чёлку. – А ты, раз уж у нас такая особенная и с тонкой душевной организацией, займись чем-то спокойным. Чтобы не перенапрягалась. И чтобы под ногами у врачей не путалась. Это приказ, Березина. Выполнять.

Я молча ставлю чашку на стол.

Спорить бесполезно. Это классическая ссылка. Меня изолируют, убирают с глаз долой, превращают в техничку с медицинским дипломом, чтобы я знала своё место. Место возле пыльных коробок, а не возле операционного стола.

– Поняла, – сухо киваю я. – Будет сделано.

Следующие три часа я провожу в аду для аллергика. Архив – это тесная каморка без окон в самом конце коридора, где пахнет старой бумагой, мышиной вознёй и безнадёжностью. Я сижу на полу, окружённая горами пожелтевших историй болезни, и механически выдираю ржавые скрепки, подготавливая стопки для сканера. Сам сканер, древний, как мамонт, натужно гудит в углу, переваривая по одной странице в минуту, а я пальцами, быстро чернеющими от пыли, готовлю ему корм.

«Вот твой потолок, Вера, – думаю я, швыряя очередную папку в мешок. – Ты возомнила себя нейрохирургической медсестрой? Ты решила, что можешь стоять рядом с Дружининым? Получай. Твоё дело – мусор».