А Дружинин сегодня сорвал эту картинку с мясом.

Максим Тимурович... в сравнении с моим бывшим, как голая правда. Без анестезии. Он не боится крови, он в ней живёт. Вон, стоило ему увидеть меня там, у операционного стола, настоящую – взмыленную, злую, сосредоточенную, эффективную, – и он сразу понял мою суть. То, что я могу стоять с ним в крови плечом к плечу в самом центре ада и не дрогнуть...

Я выхожу из ванной, кутаясь в пушистый халат. В квартире тихо, только мой наевшийся до отвала кот спит на диване, развалившись меховым воротником. Я сажусь в кресло и смотрю в окно. Скоро рассвет.

Вопрос Дружинина всё ещё звенит в ушах.

«...Кто тебя обидел, Вера?».

Он попал в самую точку. Лёша не просто вёл со мной двойную жизнь, а пытался стереть меня как профессионала ради своего удобства. Превратить в удобное приложение к своему дивану. И я почти позволила ему это сделать, сбежав в поликлинику и спрятавшись за бумажками.

Рассвет за окном кажется мне сейчас пугающе ярким. Я смотрю на свои руки, которые сегодня Дружинин назвал «высшей категорией» и гадаю: зачем он это сделал? Зачем разбередил то, что почти перестало болеть?

На самом деле ведь он просто разрушил мой хрупкий мир из бумажек и тишины. Вытащил на свет мою суть, которую я так долго прятала от самой себя. И теперь мне придется выбирать – попытаться залезть обратно в свою скорлупу, где меня никто не тронет, или признать, что я хочу большего.

Да, Максим Тимурович увидел во мне профессионала, но он не знает, сколько во мне страха и как сильно я привыкла быть невидимкой. Да и кто я такая, чтобы рассчитывать на место рядом с ним? Обычная медсестра с багажом из комплексов и разбитого прошлого. Я же не могу просто прийти к нему и сказать: «Хочу быть в команде с вами!».

Это так не работает.

Скорее всего, завтра всё вернется на круги своя: журналы, сплетни и косые взгляды. Вот только я уже не смогу делать вид, что мне этого достаточно. Он лишил меня покоя, но не дал взамен ничего, кроме этого жгучего чувства дежавю.

– Зачем вы это сделали, Максим Тимурович? – шепчу тихо, едва слыша себя.

Но ответа нет.

Тяжело вздыхаю и падаю спиной на кровать, накрывшись одеялом с головой.

______________________

Дорогие читатели! Продолжаем вас знакомить с книгами литмоба:

Виктория Вестич "Бывшие. Противопоказано влюбляться"

Глава 10. Негласное перемирие

Весь свой отсыпной день я провожу в постели, но спать не получается совсем. Голова гудит, будто в ней весь вечер работала фреза Дружинина. А всё тело тяжелое, свинцовое.

Я лежу, уставившись в потолок, и чувствую, как Филимон методично вылизывает мне висок – его кошачий способ выразить сочувствие или проверить, жива ли хозяйка.

«Кто тебя так сильно обидел, Вера?».

Его слова висят в воздухе моей спальни, как дым после выстрела. Он вскрыл меня скальпелем одного вопроса, и теперь все мои старые страхи и обиды сочатся наружу, не давая собраться обратно в удобную, знакомую оболочку.

После выходного я иду на работу как на эшафот. Что ждёт меня сегодня? Победные взгляды серпентария, которые почуяли моё смятение? Или ледяное игнорирование Дружинина, который, удовлетворив своё любопытство, снова отбросит меня на периферию своего внимания?

Отделение встречает меня странной, настороженной тишиной.

Инна, увидев меня, демонстративно отворачивается и начинает шуршать бумагами. Маргарита бросает на меня тяжёлый, оценивающий взгляд, полный невысказанной ярости и нового, холодного расчёта. Она, наверняка, помнит свой разговор с Дружининым. Она знает, что открытая атака теперь чревата последствиями.

Но, увы, это не значит, что война окончена. Она просто ушла в подполье, стала тихой, незримой. И мне всё равно нужно быть настороже.

Первые несколько часов я провожу в привычном анабиозе: разборка журналов, раскладка медикаментов. Всё как всегда. Только теперь я ловлю на себе не только злые, но и заинтересованные взгляды других медсестёр из других смен. Слух о том, что «новенькая стояла у стола с Дружининым в сложнейшей операции», уже сделал своё дело. Для одних я стала немного больше, чем мишень, – я стала загадкой. Для других – ещё большей угрозой.

К полудню меня отправляют в архив за старыми картами. Архив – это каменный мешок в подвале, пахнущий пылью, сыростью и забытыми историями болезней. Я копаюсь в папках, и внезапно меня накрывает волна клаустрофобии. Стены сдвигаются, воздух становится густым. Я спешно хватаю нужные папки и вылетаю в коридор, чтобы вдохнуть что-то кроме этой пыльной тоски.

И почти сразу натыкаюсь на него.

Дружинин выходит из лифта. Он один. В руках у него планшет, взгляд прикован к экрану. Он идёт, не замечая ничего вокруг, и я замираю, надеясь стать частью стены.

Он проходит мимо, затем останавливается через пару шагов и поворачивает голову.

– Березина, – произносит он без интонаций. – Выносите карты?