Я вытравил из себя того тощего мальчика. Заставил себя забыть школьные годы. И почти забыл. Почти.

А потом она вошла в мою жизнь снова.

Вера не сильно изменилась. Те же волосы, только теперь короче. Та же родинка над губой – чёрт, эту родинку я помню так, будто видел её вчера. Я мечтал когда-нибудь коснуться её губами.

Глупый мальчишка.

Телефон снова вибрирует. На этот раз звонок – дежурный реаниматолог.

– Максим Тимурович, извините, что беспокою. У пациента из третьей палаты давление поднялось, сто шестьдесят на девяносто. Коррекция по схеме?

– Да, – отвечаю коротко. – Если через час не снизится – перезвоните, пересмотрим терапию.

– Понял.

Кладу трубку и снова возвращаюсь в прошлое. Оно не отпускает сегодня.

В голове рисуется очередная картинка. Как она стоит в коридоре моего отделения, сжимая папки с отчётами, и смотрит на меня с таким вызовом, что у меня внутри всё переворачивается.

Она меня не узнала.

Конечно, не узнала. Я изменился. Из тощего заморыша превратился в мужчину, которого боятся и которому завидуют. Я специально выстроил эту стену. Ледяную, неприступную. Чтобы никто не посмел подойти близко. Чтобы никогда больше не чувствовать себя тем мальчиком, которого можно ударить и не получить сдачи.

Но она...

Она смотрит на меня, и в её глазах нет страха. Есть настороженность, есть профессиональная дистанция, но нет того благоговейного трепета, с которым на меня смотрят остальные медсёстры. Она видит во мне человека. И это разрывает меня изнутри.

Первый наш разговор у кабинета – я помню каждое слово.

– Вы новая медсестра? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Я видел её личное дело в первый же день.

– Да. Вера Березина, – ответила она сухо, глядя прямо в глаза.

– Откуда вы перевелись?

– Из районной поликлиники. Решила, что в моём возрасте пора сменить темп на более... бодрый.

– Уверены, что выдержите? У нас здесь график – не сахар. Личная жизнь, семья... обычно молодые женщины предпочитают места поспокойнее. Дети, мужья, воскресные обеды. У вас с этим проблем не возникнет?

Она чуть прищурилась. Я понял, что её задел этот вопрос.

– У меня нет мужа, детей и воскресных обедов, Максим Тимурович. Мой единственный иждивенец – кот Филимон, а он вполне лояльно относится к моим задержкам на работе, если в миске есть корм. Так что мой график полностью в вашем распоряжении.

Филимон. Кот. Она всегда любила животных. В школе подкармливала бездомных щенков возле стадиона. Но самое главное, я услышал. Она не замужем и не в отношениях.

– Кот – это серьезно, – ответил я тогда.

И ушёл, потому что если бы я остался ещё на секунду, она бы увидела в моих глазах что-то, чего не должна была видеть.

Я хочу понять, я должен знать, изменилась ли она. Та девочка с пирожками была мягкой, доброй, но в ней чувствовался стержень. Я помню, как однажды Петров, главный задира, попытался при всех унизить меня, и она просто встала между нами и сказала:

– Отстань от него.

Всего три слова. Но сказала так, что Петров отступил.

В ней была сила. Тихая, спокойная, несгибаемая.

Я хочу знать, осталась ли эта сила в ней сейчас.

Полковник Силантьев, которого никто не мог успокоить – она нашла к нему подход. Седьмая палата с трудным пациентом – она разработала график позиционирования за ночь. Даже этот дурацкий случай с листками диуреза – она не сломалась, не побежала жаловаться, не начала оправдываться. Она приняла удар и выстояла.

А сегодняшняя операция...

Я до сих пор не могу прийти в себя.

Она стояла у стола и работала так, будто делала это всю жизнь. Она читала мои движения, предугадывала каждый следующий шаг. Это не просто навык – это дар. Такое чувствуется сразу. Я видел много медсестёр, хороших, опытных, но таких – единицы.

Когда она отодвинула Антона и подала мне коагулятор, я на секунду потерял концентрацию. Из-за её рук. Уверенных, твёрдых, живых. Тех самых рук, которые когда-то протягивали мне пирожки.

После операции, в шлюзе, я не смог удержаться. Я подошёл к ней, хотя должен был идти заполнять протокол.

– Почему ты сидишь на посту с такими руками, Вера?

Она вздрогнула от моего голоса, от того, что я назвал её по имени. Выпрямилась, вскинула подбородок.

– В каком смысле «с такими»? Обычные руки, Максим Тимурович. Две штуки. Десять пальцев. Мы всё пересчитали, салфеток внутри не осталось, можете не переживать.

– Не паясничай, – я сделал шаг к ней, и она вжалась в шкаф. – Ты работала сегодня на уровне высшей категории. Понимаешь ход мысли хирурга лучше, чем мои ординаторы после трёх лет практики. И при этом прячешься за журналами учёта. Кто тебя так сильно обидел, Вера?

Она посмотрела на меня с вызовом, но я увидел в её глазах что-то ещё. Боль.