Так тихо, что он машинально замирает.

Он не ожидал. Он ждал сопротивления. Слёз. Крика. Мольбы.

Господи, как же все банально…

— Я уйду, когда захочу, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне больше никто, чтобы указывать. Указывай этой… своей рыжей лахудре.

Он щурится.

— Ревность — двигатель прогресса. Правда, поздновато она в тебе проснулась. Двигать уже нечего.

Я делаю вдох. Медленный. Холод режет лёгкие, но голос остаётся ровным.

— Вот и прекрасно.

Это звучит просто. Почти буднично. И именно это его цепляет.

Костя на секунду замирает. Совсем чуть-чуть — но я вижу. Я чувствую. В нём щёлкает что-то холодное, металлическое, как затвор.

— Ты быстро осмелела, — произносит он негромко.

— Я просто долго путала любовь с дрессировкой.

Его губы дёргаются. Не улыбка — судорога.

— Слова, Алина. Это всего лишь слова. Пустая полемика.

— А для тебя всегда мои слова были пустыми.

Он резко выдыхает, отворачивается на шаг, проводит рукой по волосам. Снег тут же липнет к его пальцам.

— Так ты никогда ничего толкового и не говорила, — говорит он уже жёстче. — У тебя же в голове одни пони, которые тебя катают по радуге. И это я позволял тебе быть слабой. Потому что именно я решал все наши проблемы. Ты же никогда и ни о чем не парилась.

Он резко разворачивается ко мне.

— Ты даже сейчас ведёшь себя как взбалмошная идиотка.

Вот это удар ниже пояса.

Слово «идиотка» падает между нами и тонет в снегу, но эхо от него будто отдаётся у меня в рёбрах.

Я закрываю глаза на секунду. Ровно на секунду — чтобы не дать ему увидеть, как больно. А потом открываю.

— Знаешь, — говорю я неожиданно спокойно, — ты сейчас сказал самую честную вещь за весь наш брак.

Он прищуривается.

— Что?

— Что ты позволял, — выделяю я слово. — Быть слабой. Быть удобной. Быть «женой при тебе».

Я делаю вдох. Мороз колет лёгкие, но ясность в голове — кристальная.

— Ты не любил меня, Костя. Ты меня курировал. Как проект.

Он усмехается, но усмешка выходит кривой.

— Опять твои психологические загоны?

— Нет, — качаю головой. — Это уже не психология. Это математика. Ты — центр. Я — приложение. Когда приложение начинает выделываться — его удаляют.

Он резко подходит ближе.

— Ты слишком много о себе возомнила.

— Нет, — отвечаю я. — Я просто перестала считать себя ничем.

Он останавливается. И в этот раз — по-настоящему.

— Ты говоришь так, будто сможешь без меня, — произносит он медленно.

— Я уже без тебя, — говорю я тихо. — Просто ты ещё этого не понял.

Секунда. Две.

— Ты сейчас специально меня злишь, — говорит он.

— Нет. Я просто говорю правду. А правда тебе глаза колет.

Он смотрит на меня тяжёлым взглядом.

— Ты думаешь, после всего, что я для тебя сделал, ты имеешь право так со мной разговаривать?

— А ты думаешь, — отвечаю я, — что деньги покупают право унижать?

Он сжимает челюсть.

— Я дал тебе всё.

— Нет, — отвечаю я. — Ты дал мне комфорт. А потом забрал достоинство.

Он резко смеётся.

— Достоинство? Ты сидела дома, жила как королева, ездила по курортам, носила лучшие тряпки и ни о чём не думала. А теперь вдруг вспомнила о достоинстве.

Я поднимаю голову.

— Очень жаль, что ты в этой жизни так ничего и не понял обо мне — говорю я.

Костя молчит.

— Зато ты много поняла.

Он делает шаг вперёд. Я — не отступаю.

— Поняла, — киваю. — Поняла, что прожила со сволочью больше двадцати лет.

Я смотрю ему прямо в глаза.

Он резко хватает меня за запястье.

Не больно. Но властно.

— Ты переходишь границы, — говорит он низко.

Я не вырываюсь.

Смотрю на его руку. Потом — на лицо.

— Видишь? — говорю спокойно. — Раньше я бы сейчас заплакала. Извинилась. Сказала, что была неправа.

Он молчит.

— А теперь мне просто противно, — добавляю я.

Его пальцы медленно разжимаются.

Он отпускает.

— Ты не справишься без меня, — он усмехается. — И ты ещё придёшь ко мне. На коленях приползешь. Потому что твои писульки тебе не дадут того уровня, к которому ты привыкла.

Я смотрю на него долго.

— Нет, Костя. Это ты приползешь ко мне, — говорю я и разворачиваюсь в сторону дома.

Глава 6

Глава 6

Алина

Утро первого января.

Я у матери, рыдаю так, что сводит горло. Не красиво. Не тихо. С соплями, икотой и с этим мерзким звуком, когда пытаешься вдохнуть, а не получается.

Сижу на диване в маминой гостиной, в пальто, даже не раздеваясь. Чемодан стоит у стены, перекошенный, будто его тоже тошнит от происходящего.

Мама сначала молчит. Ставит на стол чашку с чаем. Не лезет обнимать. Не гладит по голове. Просто стоит и смотрит.

— Ну, — говорит наконец спокойно. — Чего ревёшь? Что случилось?