Я беру шарф и открываю дверь. В этот самый миг телевизор начинает орать:

«ТРИ! ДВА! ОДИН!»

Новогодний взрыв петард снаружи перекрывает всё и я выхожу, закрывая за собой дверь.

Гром салюта, холодный воздух, снег — всё обрушивается на меня сразу. Я стою на крыльце, держась за перила, пока ноги не начнут слушаться.

С улицы слышно, как кричат люди, запускают фейерверки, празднуют.

А я… я просто дышу.

От боли мне хочется просто завыть, как побитой собаке.

Большие хлопья снега падают на лицо, растворяются на горячей коже.

Я делаю шаг от дома. Потом ещё один и шепчу:

— С Новым годом, Алина.

Снег валит крупными хлопьями, как пух из разорванной перины. Я стою у калитки, держась пальцами за металлическую ручку. Холод мгновенно пробирает до костей. Нос щиплет, дыхание превращается в облака пара.

Где-то вдалеке продолжают грохотать салюты. Соседи кричат «С новым годом!» А я просто стою, пытаясь понять, как мне жить дальше.

Дверь глухо хлопает за моей спиной.

Я даже не оборачиваюсь.

Потому что знаю.

Он вышел.

Шаги по снегу — медленные, ровные, точные. Его походка всегда была такой.

Становится позади меня. На расстоянии, где я ощущаю его тепло сквозь пальто. Несколько секунд — только ветер.

Потом его голос. Низкий, сдержанный, с опасной, хлещущей тишиной в слова:

— Ты решила вынести сор из избы прямо сегодня.

Я хмыкаю, не оборачиваясь.

— Вчера. Это было еще вчера.

— Ты понимаешь, — о чем я.

Он приближается на полшага. Снег хрустит под его ботинками.

— Дети и так были в курсе.

— Но Татьяна с Артемом ничего не знали. Ты опозорилась перед ними.

— Знать, судьба у меня такая. — шиплю в ответ.

— Не строй из себя жертву, «мать драконов».

Это он сейчас урод, стебется, что я про драконов пишу и невинных девственниц.

Он делает ещё один шаг. Теперь он почти у моей спины. Я чувствую его дыхание на шее, от чего по позвоночнику проходит волна.

— Могли бы утром все решить, — произносит он, почти касаясь подбородком моей макушки.

Я сжимаю пальцы на ручке калитки, чтобы не дрожать.

— А я решила, что не могли.

Он тихо усмехается. Но усмешка — без юмора.

— Актриса погорелого театра. Как всегда.

Я резко оборачиваюсь.

Снег сыпется нам на головы. Лунный свет отражается на его скуле. На висках блестит лёд.

— Это не драма, — говорю я. — Это моя жизнь. И ты её уничтожил.

Он наклоняет голову.

— Из-за какой-то бабы трагедию развела! Смешно.

— Не из-за бабы, — отвечаю резко. — Из-за тебя. Можешь, смеяться, если хочется.

Он смотрит в мои глаза долгую секунду. Очень долгую.

Потом его голос становится ниже — почти мурлыканье, от которого мороз кажется теплом:

— Ты сказала лишнее за столом.

— Я сказала правду.

— Ты наговорила того, чего никогда не сможешь забрать обратно.

— Отлично, — я расправляю плечи. — Потому что и не хочу забирать.

Он делает шаг вперёд — и я автоматически отступаю назад, к калитке.

Он замечает этот жест и усмехается.

— Боишься меня?

Я молчу.

Он приближается ещё.

— Боишься, — повторяет уже грубее.

— Я… — воздух выходит из груди рваным облаком.

Костя останавливается прямо передо мной. Так близко, что я вижу снежинки, тающие на вороте его пальто.

— Правильно делаешь. Инстинкт самосохранения на месте. Кстати, это возбуждает. Разве не об этом ты пишешь в своих сказках? — шепчет он, а его взгляд становится хищным.

Я чувствую, как в груди всё сжимается до боли.

Он поднимает руку — медленно, почти плавно, и я вздрагиваю. Но он не трогает меня. Его пальцы останавливаются в миллиметре от моей щеки.

— Ты думаешь, я тебя ударю? — спрашивает тихо муж.

Я шепчу:

— Не знаю.

Он наклоняется ближе.

— Правильно. Потому что теперь ты не понимаешь, кто перед тобой. И это… интересно.

Я делаю шаг назад — и упираюсь спиной в калитку.

Он кладёт ладонь рядом с моей головой — и металл под его пальцами скрипит.

— Но одно ты должна понять прямо сейчас, — говорит он низко, медленно, каждое слово — как камень, падающий в снег. — Из дома ночью ты никуда не уйдёшь. Не сегодня.

Я шепчу:

— Почему?

Его ответ — ледяное:

— Потому что, если ты уйдёшь сейчас… ты покажешься слабачкой.

Он наклоняется ближе.

— И потому что я не закончил с тобой разговор. А ты знаешь, — его голос становится почти лаской, — что я не люблю незавершённости.

Меня трясёт.

Он смотрит долго — очень долго.

А потом говорит:

— Развернись и иди в дом.

— Нет.

— Алина, — его голос становится сталью. — Ты идёшь в дом.

— Костя… пожалуйста…

Он выдыхает ровно, как будто принимает решение.

— Хорошо. Тогда я отнесу тебя сам.

— Только попробуй, — говорю я вдруг очень тихо.