Ошарашено смотрю на них несколько секунд, а затем ноги будто сами несут меня через дорогу, под сигнал машин, под чьи-то недовольные окрики. Я не слышу. Я вижу только их: чёрное пальто Кости и её рыжие волосы, которые колышутся, как флаг.

— Девушка! — кто-то кричит, кажется, водитель такси. — Да, вы куда?! Мать вашу!

Мне всё равно.

Я уже возле входа, когда Костя наконец чувствует движение рядом. Поворачивает голову — и на секунду в его глазах мелькает то, что можно было бы принять за удивление.

Но это не удивление. Это лютое раздражение.

— Ты следишь за мной? — громкий, басовитый голос заставляет меня вздрогнуть.

Рыжая стоит рядом, чуть прижавшись к его плечу. И даже не делает вид, что ей неловко. Она смотрит на меня прямо, даже с любопытством. Как на танцующую собачонку.

— Ты… даже не прячешься, вот так посреди дня? — голос у меня выходит хриплым.

Костя медленно переводит взгляд с меня на неё и обратно.

— Почему я должен прятаться?

От обиды и ревности сердце срывается в галоп.

— Это же… — я сглатываю. — это же унижение.

— Костя, я не понимаю, это твоя жена? — спрашивает эта рыжая лахудра.

— Еще пока законная и обдеру его при разводе как липку!

Рыжая тихо прыскает. Сдержанный смешок, будто она случайно. Но я вижу: она делает это специально.

Я резко перевожу на неё взгляд.

— Тебя как зовут? — спрашиваю.

Она приподнимает подбородок.

— Вика, — отвечает. И добавляет, медленно: — Виктория.

Слово “Виктория” звучит как издёвка. Победа.

Мой мозг сам подкидывает фамилию из распечаток, как раскалённый гвоздь.

— Кошкина? — выдыхаю.

Костя напряженно трет рукой мощную шею.

— Алина, — произносит он предупреждающе. — Не начинай.

— Так это ты, — говорю уже ей. — Тебе он платит. Квартиру. Врачей. Садик.

Вика моргает всего один раз и делает вид, что не понимает. Я смотрю на неё и чувствую, как у меня внутри поднимается волна, которая сметёт всё.

Вика поворачивает голову к Косте, наивно-кукольно:

— Ты не говорил, что она… такая агрессивная.

Такая… Прям как про вещь с дефектом.

Костя не затыкает её. Не ставит границы. Не защищает меня.

Он просто смотрит на меня сверху вниз и лишь грубо бросает:

— У тебя, все?

— Нет, Костя, — делаю шаг ближе, мне плевать на людей вокруг я решила посраться прямо посреди улицы. — Не все! Я забыла напомнить тебе, что ты козел! Потаскун! Проститут!

Он резко берёт меня за локоть. Быстро. Без лишних движений. Снаружи он держится спокойно. Но пальцы железные.

— Домой, — говорит тихо. — Сейчас же.

Я вырываю руку.

— Не трогай меня.

Он снова смотрит на меня.

— Пойдём, Алина. Ты позоришься.

Смешно! Как будто это я иду под ручку с любовницей по центру города.

Я смеюсь. Коротко. Сухо.

— Знаешь, что самое смешное? — говорю я, глядя ему в лицо. — Я только что вышла из издательства. Мне сказали, что мои истории никому не нужны. Что “жертву” никто не покупает.

Он прищуривается.

— И?

Я киваю на рыжую.

— Я не буду жертвой в этой истории. Я тебя размажу и ее тоже.

Вика вскидывает брови, но молчит.

— Ты себя слышишь? — рычит мой муж.

— Слышу!

Костя на секунду замирает. И в эту секунду я вижу: его реально бесит не мой крик и не мои слёзы. Его бесит то, что я его не боюсь.

Он наклоняется ко мне ближе, так, что для остальных это выглядит как будто он успокаивает.

— Ты сейчас развернёшься и уйдёшь туда, откуда пришла, — шепчет он почти беззвучно. — Иначе я сделаю так, что ты пожалеешь. Очень быстро.

Я сглатываю. Сердце бьётся в горле.

И тут Вика вдруг говорит:

— Костя… ну пойдём уже. Здесь холодно.

— Ты меня услышала, — говорит он вслух, спокойно. — Иди домой. Не вынуждай меня быть жёстким… Иди, Алина, — произносит он тихо. — Пока я добрый.

Глава 8

Глава 8

Алина

Меня рвёт. Не образно — по-настоящему. Я вваливаюсь в подъезд маминого дома, хватаюсь за холодные перила и сгибаюсь пополам. Желчь жжёт горло, слёзы текут сами, нос закладывает так, что невозможно вдохнуть.

Господи, успеть бы добежать до ванной.

Я ненавижу его! Ненавижу так, что внутри будто кто-то крошит кости в мясорубке. Ненавижу за его спокойствие. За его уверенный голос. За эту суку под руку. За то, что он не прячется. Даже не пытается.

Стереть бы его в порошок. Чтобы не осталось ни пальто, ни холеной рожи, ни морковки между ногами.

Я практически лечу по лестнице, спотыкаясь, ударяясь коленом о ступеньку, даже не чувствуя боли. Врываюсь в квартиру, захлопываю за собой дверь, бегу и меня выворачивает над унитазом так, что темнеет в глазах.

Вот так выглядит моя «достойная реакция».

Я цепляюсь пальцами за край раковины, дрожу всем телом. Меня трясёт не от тошноты и ярости.

Я ненавижу его. Ненавижу так, что хочется вырвать из себя всё, что когда-то его любило!

Сползаю на холодный кафель, прислоняюсь спиной к ванной и закрываю лицо ладонями.