А я смотрю на пробку и улыбаюсь криво:
— Это на счастье.
Голос звучит так ровно, что становится ещё страшнее.
Костя смотрит так, будто готов сорваться, но сдерживается — дети рядом.
Я поднимаю бутылку, не пользуясь бокалом. Ставлю её к губам и делаю большой глоток.
Шампанское ударяет в горло пузырями. Слишком резкое. Слишком сладкое. Слишком живое — как контраст к моей мёртвой души.
Я утираю губы ладонью.
— Ну что… — произношу я, голос вибрирует нервной силой. — Давайте поднимем тост.
Все молчат.
Я чуть качаюсь на каблуках, держась за бутылку как за спасательный круг.
— Этот год был… — я закусываю губу, но продолжаю. — Очень плодотворным. Для всех.
Смотрю прямо на Костю.
— Особенно для нашего отца семейства.
Костя медленно поднимает голову. Его взгляд — сталь, заточенная в тонкую линию.
— Алина, — предупреждает он тихо.
Но я делаю ещё глоток — большой. Кашляю. Чуть не захлёбываюсь пузырями.
Шампанское попадает не в то горло — я резко закрываю рот ладонью, потому что кашель перерастает во всхлип, тот самый, который я весь вечер удерживала внутри.
Я отворачиваюсь на секунду, делая вид, что пытаюсь сглотнуть. Но рука дрожит.
Пальцы сжаты. Слёзы прорываются — горячие, унизительные, нежданные.
Я всхлипываю, прикрывая рот тыльной стороной ладони, давлю плач в груди, будто пытаюсь утрамбовать взрыв.
— Мам… — шепчет Вика, уже не возмущённо — испуганно.
Таня подаётся вперёд, как будто готова встать и обнять.
Дима поднимается резко, стул отъезжает.
— Мама, хватит, — он подходит к мне. — Перестань. Ты же подавишься…
Я закрываю глаза. Вдыхаю. Выдыхаю.
И поднимаю бутылку снова, как будто это — единственная опора в этом доме.
— За нас, — говорю глухо. — За то, что мы всё ещё сидим за одним столом.
И делаю новый глоток.
Руки дрожат. Губы дрожат. Да что там губы, передо мной сейчас весь мир дрожит. А Костя…
Костя смотрит, не моргая. С какой-то тихой ненавистью в глазах.
Смотрит так, будто считает мои секунды. Считает мои пределы. Считает минуту, когда решит, что вечер окончен.
Я чувствую, как он сжимает кулаки под столом.
И понимаю: после боя курантов — буря.
Время начинает стекать быстрее, чем шампанское в моем горле.
На телевизоре — заставка новогоднего обращения. На телефонах — беззвучные уведомления. На столе — оливье, селёдка, свечи… и накал, который вот-вот прожжёт дыру в пространстве.
До полуночи остаётся меньше минуты.
Костя сидит неподвижно, как хищник, который выбрал тактику выжидания. Он даже дышит ровно. По-хищному экономно.
Вика шепчет Артёму:
— Господи… что происходит…
Таня прижимается к Диме, как маленькая девочка, а он стоит, не садясь.
А я… Я смотрю на бутылку шампанского в своей руке.
Шампанское, которое должно символизировать праздник. А вместо этого — горит в горле, как спирт на ране.
На экране президент начинает говорить.
Слова я не слышу — не различаю. Они проходят мимо, как шум далёкого города.
Я поднимаю взгляд на Костю.
Он смотрит на меня так, будто медленно, тщательно принимает решение.
Что делать со мной после полуночи.
Я сглатываю. И вдруг — словно кто-то выключает звук в мире — меня накрывает ясность:
Если я останусь здесь, за этим столом, я исчезну. Исчезну как женщина. Как человек. Как Алина.
Угасну между оливье и его железным взглядом.
Я тихо ставлю бутылку на стол. Так тихо, что даже не слышно, как стекло касается скатерти.
Встаю.
— Мам… — шепчет Дима. — Не надо…
Но нужно.
Нужно как воздух.
Я смотрю на своих детей. На Таню. На стол.
На Костю — в самую глубину его стальных глаз.
— Я… выйду на минутку, — говорю я так ровно, как будто не трясусь изнутри. — Подышу.
Костя медленно наклоняет голову.
— Сядь. Слово выходит мягко. Опасно мягко.
Я качаю головой.
— Нет.
Он делает вдох через нос. Медленный. Разрезающий тишину на тонкие полоски.
— Алина. Сейчас — не время.
— А для меня — самое время, — говорю я тихо, но твёрдо.
И отступаю от стола.
Костя не встаёт. Но его тело — натянутая струна.
Вика вскакивает:
— Мам, пожалуйста! Обращение же!
— Пусть обращаются, — шепчу. — Хоть весь мир пусть обращается. Я больше не могу сидеть рядом с предателем.
Таня тихо ахает. Артём закрывает глаза. Дима делает шаг вперёд:
— Мам…
Я касаюсь его руки.
— Всё хорошо. Я просто… Я не хочу встречать Новый год, глядя на него, — разворачиваюсь и иду к двери.
Костя произносит:
— Алина. Вернись.
Я не останавливаюсь.
— Алина. Я сказал — вернись.
Я не реагирую. Беру пальто. Надеваю на плечи дрожащими руками.
Костин голос становится ниже:
— Не смей.