Артём осторожно кладёт руку ей на поясницу, пытаясь успокоить, но Вика дрожит — от шока, от стыда, от злости.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! — продолжает она, голос захлёбывается. — Это же папа! Наш папа!

Костя стоит неподвижно, будто статуя из чёрного льда. Вглядывается в меня. Ждёт.

Но сейчас я не смотрю на него.

Я смотрю на свою дочь.

И чувствую, как во мне что-то рвётся.

— Конечно вы меня не узнаёте, — говорю я медленно, с горечью, которая обжигает язык. — Конечно.

Я делаю шаг назад, опираясь ладонью о край стола.

— Как вы можете меня узнать, если все эти годы вы видели перед собой только… овцу?

Вика моргает, непонимая.

Я улыбаюсь — криво, больно, устало.

— Глупую, блондинистую дурочку, — произношу я отчётливо, чтобы каждая буква отдалась эхом в этой гостиной. — Которая всем мило улыбается. Которая всех ладит по голове. Всех понимает и обнимает. Которая всем заглядывает в рот. Которая ни на что не жалуется, ничего не спрашивает, ничего не замечает.

Вика делает шаг ко мне:

— Мама, ты что такое говоришь? Никто так о тебе не думал!

— Правда? — я усмехаюсь. — Правда?

Вы меня всегда видели только такой, какой вам было удобно меня видеть.

Костя медленно опускает голову, будто прислушиваясь к каждому моему слову.

Я продолжаю:

— Вы все привыкли к картинке. К идеальной маме. К вежливой жене. К безотказной, мягкой и удобной…

Я перевожу дыхание.

— …и АЛИНЫ там не было вообще.

Вика растерянно глядит на меня, губы дрожат:

— Мам, ты… так не говорила раньше…

— Потому что раньше я жила в иллюзии счастливого брака, — отвечаю я почти шёпотом.

Я на секунду смотрю на Костю.

Он смотрит в ответ — пристально, хищно, оценивающе. Не перебивает. Не вмешивается.

Просто ждёт — что ещё я скажу против него при детях.

Я продолжаю, не сводя с него глаз:

— Я перестала быть дурочкой. И я не буду улыбаться через силу. Я больше не буду играть в спектакле о прекрасной семье и идеальном отце.

Дима моргает быстро, будто до него только что дошло что-то важное.

Таня тихо шепчет:

— Господи…

Я снова смотрю на Вику.

— Вы не узнаёте меня не потому, что я изменилась. Вы не узнаёте меня, потому что я наконец-то сказала правду.

Теперь Вика перестаёт злиться.

Она начинает бояться.

— Мам… — её голос ломается. — Я не понимаю… Ты что хочешь этим сказать?

— А может ты мне хочет что-то сказать, милая моя? Тебя ведь не удивили мои слова о папиной любовнице, правда? Я по взгляду все увидела. Ты знала. Знала и молчала.

Дочка опускает глаза.

— И ты, — поворачиваю голову к сыну. — Признайся, Брут, ты тоже был в курсе?

Сын молчит.

— Я так и знала. Спасибо, дети. Это ваша благодарность за то, что я вам в задницы дула пол жизни. Прикрывала тебя, сынок, перед папой, когда ты напился в одиннадцатом классе. А тебя, — снова смотрю на Вику, — к Артему на свиданки отпускала. Спасибо! Огромное. Человеческое. Спасибо!

Я собираюсь ответить — но Костя делает один шаг вперёд.

Всего один. Но он ставит жирную точку.

Вика сразу замолкает. Таня опускает глаза. Дима сжимает кулаки.

И я понимаю: сейчас он снова попытается увести меня на кухню — или вынести во двор на мороз, если потребуется, лишь бы прекратить эту сцену.

Я открываю рот — но он тихо, очень тихо, но отчётливо говорит:

— Алина. Хватит.

И в этих шести буквах — приговор.

Глава 5

Глава 5

Алина

Вика больше не улыбается — она сидит, сцепив руки, взгляд стеклянный. Таня тихая, бледная, будто хочет раствориться в воздухе. Артём опустил глаза в тарелку, понимая, что вмешиваться — значит попасть под раздачу. Дима ходит глазами от меня к Косте, словно пытается решить, кого спасать первым.

Я включаю телевизор, где крутят старый голубой огонек и вижу молодого Насырова который исполняет песню:..Рисует осень красками знакомую картину и кто-то шепчет ласково не плачь моя Алина…

— Признавайтесь, кто заказал? — с улыбкой джокера смотрю на присутствующих.

Удивительно, но все они молчат и главное никто не уходит. Все сидят, застряв между желанием сбежать и страхом сделать хуже.

До Нового года — без десяти минут, а за столом — тишина, тяжелее свинца.

Я резко встаю. Стул отъезжает назад, громко царапая паркет.

— Мам? — тихо говорит Вика.

Я не отвечаю. Подхожу к ведерку со льдом и достаю бутылку шампанского.

Она холодная, мокрая, гладкая — как стекло над могилой.

Костя напрягается. Я вижу, как его пальцы крепко сжимают ножку бокала.

Но он не встаёт.

Я снимаю фольгу. Дёргаю проволоку. И, прежде чем кто-то успевает что-то сказать — хлоп!

Пробка вылетает, бьёт в потолок и падает прямо на середину стола, в салфетки, разбрасывая искры брызг.

Таня вскрикивает от неожиданности. Вика зажимает уши. Артём поднимает брови. Дима моргает.