— Передумала, — отвечаю я так спокойно, будто говорю о выборе салата в ресторане. — Пусть валит твоя рыжая. Или ты к ней.

Молчание. Тяжёлое, ледяное.

Он делает медленный шаг внутрь комнаты.

— Алина.

Ты сейчас играешь в очень опасную игру.

— Нет, Костя. Я просто поняла, что это мой дом. Не я сюда приходила с любовниками. Не я оформляла тайные счета. Не я платила УЗИ чужим женщинам. Так почему я должна собирать чемодан?

Он приподнимает бровь, усмехаясь холодно:

— Потому что всё, что ты сейчас суёшь обратно в шкаф — куплено на мои деньги. Каждое платье. Каждая твоя баночка крема. Каждый каблук. И шкаф — мой. И дом — мой.

У меня глотка пересыхает. Но я не двигаюсь.

Он подходит ближе — на дистанцию дыхания.

— Тебя ведь даже никогда не интересовала откуда у нас бабки на твои соболя, — он почти шепчет, — Я возил тебя и детей по курортам, я закрывал твои хотелки, я обеспечивал тебе жизнь, о которой твои подружки мечтали.

Он наклоняет голову, прищуриваясь:

— А ты — неблагодарная.

У меня дрожат пальцы, но я держусь.

— Я… неблагодарная? — повторяю медленно.

— Абсолютно, — заключает он холодно. — И сейчас ты закроешь рот на тему «кто должен съехать». Потому что съедешь, если я скажу. И когда я скажу.

Я делаю шаг назад, но он делает шаг вперёд. Я — назад, пока не упираюсь в стену.

— Костя… — голос у меня хриплый. — Дети сейчас приедут…

Я делаю шаг назад, но он делает шаг вперёд.Я отступаю ещё — и ещё — пока не упираюсь в стену. Спиной ощущаю холод обоев, а перед собой — горячее, тяжёлое дыхание.

И вот тут… впервые за весь наш брак мне становится страшно настоящим, первобытным страхом.

Он стоит слишком близко. Слишком прямой. Слишком уверенный в своей силе.

Костя наклоняет голову набок, скользит взглядом по моему лицу — медленно, скрупулёзно, холодно, как будто рассматривает цацку, которая перестала его устраивать.

— Алина, — произносит он, растягивая слоги. — Вот это… дерзость… которая на тебя вдруг нашла… тебе совсем не идёт.

— Конечно. Мне же так идет быть дурочкой.

И прежде чем я успеваю отвести взгляд, он касается моих губ большим пальцем.

Грубо. Не ласково. Не нежно.

Он не гладит. Он приказывает молчать. Проводит по нижней губе, медленно, будто проверяя её на прочность.

У меня перехватывает дыхание. Не от близости — от осознания: Я его не знаю. Никогда не знала. Жила рядом с чужим человеком. И только сейчас мои глаза открылись.

— Да, — тихо, почти шёпотом говорит он, большим пальцем чуть надавливая на мою нижнюю губу, вынуждая приоткрыть рот. — Вот так. Молчи.

Медленно, почти лениво, он проводит большим пальцем снова по моей губе — сильнее, чем нужно. У меня по позвоночнику бегут ледяные мурашки.

— Страх тебе к лицу, Алина, — произносит он тихим, опасным голосом. — Он добавляет тебе извилин.

Я пытаюсь отвернуть голову — но он фиксирует мой подбородок пальцами руки. Власть в чистом виде. Сила, которой он даже не притворяется.

Я между стеной и им. Без вариантов.

— Ты… — я еле выдыхаю. — Отойди от меня…

Он отнимает руку… но только чтобы положить ладонь на стену рядом с моей головой, перекрывая мне путь.

Я между стеной и им. Без вариантов.

— Но раз уж ты сегодня решила поиграть в войну, — произносит он, — придётся показать тебе пару вещей о том, как плохо тебе будет.

И я верю, что будет!

Сердце у меня бьётся так громко, что кажется — он слышит.

Я шепчу:

— Костя… Ты пугаешь меня.

Он усмехается уголком губ:

— Хорошо. Значит, ты наконец-то видишь реальность. Теперь слушай внимательно, — голос его снова ровный, спокойный, властный. И от этого — страшнее.

— Ты сейчас идёшь, умываешься, надеваешь платье. И спускаешься к детям. Улыбаешься и говоришь с ними нормально.

Он наклоняется ближе:

— Семья встречает Новый год спокойно.

У меня подкашиваются колени.

Он замечает и кладёт ладонь мне на талию — не нежно, а чтобы удержать вертикально.

— А потом, — продолжает он, — после праздника, мы вместе сообщим детям, что разводимся.

Он смотрит на моё лицо.

— Ты поняла?

Я шепчу:

— Да…

Он проводит большим пальцем последний раз по моим губам — теперь мягче, почти насмешливо:

— Умница. Так-то ты куда симпатичнее.

И идёт к выходу из спальни. Не оглядываясь. Потому что ему и не нужно. Он знает, что я сейчас стою, прижатая к стене его запахом, его страхом, его словами и пытаюсь собрать себя обратно по кускам.

Глава 4

Глава 4

Алина

Тишина становится такой плотной, что звуки застревают в воздухе.

Первой оживает Вика.

Она резко встаёт, стул отъезжает с визгом, и она почти выкрикивает:

— Мама! Ты что вообще… Как ты папу обзываешь?!

Она смотрит на меня, будто видит впервые:

— Мам, мы тебя не узнаём! Что с тобой происходит?!