Она летит в него так стремительно, что я сама не успеваю осознать, что делаю. Густая, жирная масса с глухим чвакающим звуком размазывается по его волосам, вискам, пиджаку, дорогой рубашке. Кусок картошки медленно сползает по его щеке.

Он поднимает голову.

И я впервые за вечер вижу в нём не только ярость. Я вижу бешенство. Настоящее. Слепое.

Костя делает ровный шаг ко мне — и в следующую секунду его пальцы стальной хваткой захватывают мой подбородок.

Так резко, что воздух вырывается из груди.

Он наклоняется, почти прижимаясь лбом к моему:

— Ты охренела?! — рычит он низко, хрипло, звериным голосом. — Ты… В МЕНЯ… ЭТО… КИНУЛА?!

Его пальцы сжимают мой подбородок сильнее. Не до боли, но до того состояния, когда я не могу двинуть головой.

Я вижу, как по его щеке стекает майонез. Вижу, как подрагивает мышца на скуле. Вижу, как дрожит его губа — не от страха, от сдерживаемого взрыва.

Он шипит мне в лицо:

— Я тебе сейчас… покажу, Алина… что значит переходить черту.

У меня глаза расширяются: миг — и я думаю, что он ударит.

Он видит эту мысль.

Замирает.

И спокойно, почти ледяно произносит:

— Я баб не бью.

Но следующую секунду он делает то, что по силе — не слабее удара.

Он отшвыривает меня от себя.

Не сильно — но достаточно, чтобы я потеряла равновесие и врезалась боком в край кухонного стола. Я охаю и хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

Костя стоит передо мной — весь в оливье, в капле майонеза, в кусочках огурца и морковки. И всё равно выглядит опасно красивым. И всё равно — самым страшным человеком в доме.

Он дышит тяжело. Грудь ходит вверх-вниз. Кулаки — сжаты.

Он говорит медленно, отчётливо, каждое слово — как выстрел:

— Хочешь войны? Получишь. Хочешь скандала? Я устрою его так, что пожалеешь, что вообще открыла рот.

Я прижимаю руку к боку — немного болит. Но боль ясная, реальная, и она помогает не заплакать.

Костя вытирает щеку тыльной стороной ладони, размазывая салат, и смотрит на меня сверху вниз:

— Ты наконец-то показала, кто ты есть. Такая же истеричка, как твои дуры в хуйне про драконов.

Я открываю рот — но он тут же рявкает:

— Тихо!

И я замираю.

Он продолжает:

— Развод будет. Без вариантов. И после сегодняшнего — быстро.

Он качает головой, будто пытается удержать себя от нового взрыва:

— И запомни, Алина. Ещё один такой фокус — и я выкину тебя из этого дома в ту же секунду. В чём стоишь.

Он делает шаг назад, грудь поднимается, дыхание постепенно выравнивается.

Но глаза… Глаза всё ещё горят.

— А теперь, — бросает он жёстко. — Уйди с глаз моих. Пока я действительно не сделаю то, о чём потом пожалею.

Глава 3

Глава 3

Алина

Боль в боку ещё пульсирует, но я выпрямляюсь. Гордо. Холодно. Не позволяя ни одной слезе упасть — не при нём.

— Ладно, — говорю я хрипло. — Я ухожу.

Не потому, что хочу. Потому что не знаю, что ещё делать в такой ситуации. Ударить я его боюсь, потому как он в разы сильнее и размажет меня просто как котенка. Поэтому я поворачиваюсь и иду в спальню. Шаги быстрые, злые.

Хватаю чемодан. Открываю его так резко, что молния свистит.

Платья — мои любимые, мои редкие, мои спасительные куски женственности — летят в туда. Красные, чёрные, шелковые. С буквами брендов, за которые я когда-то краснела от счастья. Туфли — в коробках. Сбиваю коробки одной рукой. Кладу сверху. Белье. Косметика — в дорожный несессер. Щёлк-щёлк.

Внутри все звенит от горячей, больной обиды. Я закрываю чемодан и, привстав, пытаюсь опустить его с кровати…

И тут меня щёлкает. Как гром среди ясного неба. Как холодный душ.

С какого перепугу я должна съезжать?!

Я останавливаюсь. Руки замирают на ручке чемодана.

Медленно поднимаю голову.

Я столько лет вылизывала этот дом, вила гнездешко, чтобы, что? Чтобы он привел сюда молодую сиськастую курицу и стал с ней яйца новые откладывать?

Ага! Щас! Разбежалась устраивать на своих костях лакшери лайф!

— Да щас, — говорю вслух, тихо, но зло. — Щас.

Я разворачиваю чемодан обратно на кровать. Резко. Демонстративно. С вызовом.

И начинаю перекладывать вещи обратно в шкафы — медленно, с достоинством, с намерением.

Когда возвращаю его любимые красные Louboutin на полку, сразу слышу его голос в дверях спальни:

— Ты что делаешь?

Он стоит, облокотившись о косяк. Уже отмыл оливье с лица, волосы мокрые, переоделся но от этого он выглядит ещё опаснее — хищно спокойным.

Я не оборачиваюсь.

— Убираю вещи на место.

— Почему? — голос у него низкий, ровный, но угрожающе спокойный.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

— Потому что я никуда не поеду.

Он смотрит на меня внимательно. Очень внимательно. Как на человека, который внезапно решил броситься с обрыва.

— Ты сказала, что уйдёшь.