Резкие скулы. Сильный подбородок с ямочкой, которую он ненавидит, а я всегда любила и целовала ее. Губы — прямые, мужские, чаще сжаты в ту самую линию, от которой у него появляется выражение властного раздражения.

Но главное — глаза. Глубокие, насыщенного тёмно-серого цвета. Глаза мужчины, который привык смотреть сверху вниз. Глаза, в которых иногда вспыхивает сталь, а иногда… холод, от которого хочется отступить.

Он бросает ключи на высокую деревянную консоль, и этот жест — короткий, уверенный — говорит обо всём, что нужно знать о нём.

— Холод собачий, — заключает он хрипло, низким голосом, от которого стены будто становятся теснее.

И только сейчас его взгляд цепляется за мои руки… И за документы, которые я держу.

Я стою с документами в руках, а он чуть приподнимает бровь — еле заметно, но достаточно, чтобы по коже пробежал холодок.

— Что за вид? — произносит он низко. — Как будто в дом вломились, а не я пришёл.

Голос у него… Слишком спокойный. Слишком ровный. Тот самый тон, от которого все в офисе моментально замолкают, а я… раньше таяла. Теперь — дрожу.

Муж подходит ближе. Шаг за шагом. Медленно. Уверенно.

Каждый его шаг — как утверждение: «Я хозяин в этом доме и я все решаю.»

Когда он останавливается передо мной, от него пахнет холодом улицы, дорогим парфюмом и чем-то, что всегда выбивало из-под меня почву: силой, спокойствием и опасностью.

Он протягивает руку — не чтобы взять документы. А чтобы приподнять мой подбородок двумя пальцами.

— Алина, — мое имя звучит как приказ.

Я вздрагиваю.

— Что это за выражение лица? — его голос становится ещё ниже. — И что это ты держишь?

Но взгляд у него уже скользнул вниз к бумагам. И я вижу, как на долю секунды в глазах мелькает холодная ярость. Не испуг. Не вина. Именно ярость, что я смею стоять перед ним с этим.

Он убирает пальцы с моего подбородка и медленно снимает пальто. Неспешно, размеренно, так, будто знает: я всё равно не смогу отвести взгляд.

Бросает пальто на спинку дивана и разворачивается ко мне.

Прямой, высокий: властный.

— Так, — говорит он жестко. —Дай-ка сюда. Я посмотрю.

Он протягивает руку — ладонь раскрыта, движение уверенное, требовательное.

— Дай, — тон — такой, каким мужчины его типа разговаривают с подчинёнными, а не с женами.

Я не двигаюсь.

Его взгляд темнеет.

— Алина, — произносит он тихо, опасно тихо. — Не заставляй меня повторять.

Да, повторять он не любит, а я — не в том положении, чтобы проверять, что будет, если он всё же повторит. Но документы все же не даю.

Я не даю ему документы.

Костя стоит так близко, что чувствую его тепло, но в этом тепле — только ледяная власть.

— Алина, — повторяет он мягко, но угрожающе. — Я не люблю, когда меня заставляют ждать.

— А я не люблю, когда мне изменяют, — выплёвываю ему в лицо.

Он прищуривается. Так медленно, так хищно, что у меня по позвоночнику бегут мурашки.

— Значит, ищешь скандала? — спрашивает он тихо. — Отлично. Ты его получишь.

— Я его получу? — я смеюсь, истерично, зло. —После того, что я нашла?! После того, что ты платил другой женщине?! Ты… вообще понимаешь, кто здесь виноват?!

Он делает шаг ко мне, и его голос становится низким-хриплым:

— Я понимаю одно.

Ты сейчас кричишь на меня в моём доме. И это то, чего я терпеть не буду.

— ТВОЁМ доме?! Это на минуточку НАШ дом!

Он резко наклоняет голову, глядя прямо в глаза и выдергивает у меня из рук подтверждение своего предательства:

— И зачем ты рылась в моих документах? — он говорит медленно, с нажимом. Каждое слово — как нажим пальца на больной синяк.

Он наклоняется чуть ближе, так, что я чувствую его дыхание у виска.

— Ну? — шепчет хрипло.

У меня перехватывает горло — от его близости, от страха, от злости, от всего сразу.

Костя выпрямляется, смотрит сверху вниз — и в этом взгляде нет ни сомнений, ни растерянности. И в этот момент я понимаю, что скандал ещё не начался: но он уже близко.

Его взгляд моментально же темнеет. Настолько резко, будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Ты отвечать сегодня планируешь? — его голос низкий, опасный без какой-либо вины.

— За что ты платишь этой бабе? — голос срывается.

— Это беспочвенное обвинение.

— Беспочвенное???

Я включаю видео и сую ему прямо под нос.

— Вот! Видел?

Он смотрит и лишь хмыкает.

— За что ты ей платишь?

Он делает шаг ко мне — тяжёлый, уверенный, будто подходит к неуправляемой проблеме.

— Ты реально хочешь знать? — изгибает бровь.

Нет, не хочу! Но дороги назад уже нет.

— Да!

— Зато что она удобная. Ты тоже была такой раньше, а потом стала А потом стала… другой. Вечно недовольной. Вечно ищущей повода для ссоры. И вот, пожалуйста.

— Ты… охренел, — выдыхаю я.

Он опасливо наклоняет голову:

— Осторожнее с выражениями.