Вот и сейчас Натан делает несколько шагов вперёд, вмиг преодолевая разделяющее нас расстояние.

Он с глухим стуком падает на колени передо мной, прямо на волосы, рассыпанные по ковру.

Его большие, теплые ладони ложатся на мои трясущиеся плечи, мягко сжимают в поддерживающем жесте. Он заглядывает мне в глаза, и в его потемневшем, полном острого волнения, взгляде я вижу собственное отражение.

Бережно, почти невесомо, Натан проводит пальцами по моему лицу. Осторожно убирает прилипшие к мокрым щекам короткие прядки волос.

– Лилит, – шепчет он. – Ты как?

Я слабо улыбаюсь, радость от того, что брат здесь, что я больше не одна, на мгновение заглушает даже пульсирующую, сводящую с ума боль от свежего ожога.

– Бывало и получше, – выдыхаю я.

Думаю, брат единственный, кого я люблю по настоящему. Он – самый близкий в моей жизни. Моё чувство к нему безгранично, так огромно, что порой кажется, оно не помещается в груди.

– Магия? – глухо рычит Натан, бросая взгляд на мои руки, вдавленные в дерево.

Он медленно поднимается с колен и поворачивает голову к матери. В его потемневших глазах полыхает неприкрытый гнев.

– Ты сковала её магией, обрезала волосы, надела браслет, подавляющий её силы... и ожог? Ты пыталась причинить дочери физический вред, – цедит он сквозь плотно сжатые зубы.

Мать инстинктивно выпрямляется, принимает глухую оборонительную позу:

– Она заслужила. А браслет есть у всех в местной академии.

Лицо брата каменеет. Он делает резкий, рубящий пас рукой, и невидимые тиски, до костей впивавшиеся в мои запястья, исчезают. Магия спадает.

Всё слишком напоминает мне детство. Я снова чувствую себя девочкой, которая боится лишний раз сделать что-то не так. Старается всегда быть в тени, подальше от матери, чтобы лишний раз не схлопотать. Только брат всегда был со мной ласков.

Натан прятал меня в своей комнате, когда мать бушевала, тайком таскал для меня сладости с кухни и всегда смотрел с искренней, неподдельной теплотой, которую впитывало несчастное детское сердечко. Лишь благодаря ему и его безусловной любви я не сломалась.

Подаюсь вперед, и Натан прижимает меня к себе, утешая. Я прячу лицо на его груди и судорожно цепляюсь пальцами за его рубашку. В кольце его рук я, наконец, могу спокойно дышать. Кажется, словно после долгого падения в бездну меня поймали у самой земли.

Натан хоть и утешает меня, но смотрит только на Томину.

– То, что ты сделала с сестрой, невозможно заслужить, – рубит он. – Ты перешла черту, мама. Это последняя капля. Я просил тебя быть с сестрой помягче, не ломать её, но ты... ты просто чудовище, а не мать.

Томина пораженно ахает, отшатываясь. На её идеальном, холодном лице отражается искреннее возмущение.

– Я чудовище?! Ты говоришь это собственной матери? Которая всю жизнь тянула наш род, которая вас растила, заботилась...

Меня буквально начинает трясти от захлестывающего, жгучего чувства тотальной несправедливости.

И что самое отвратительное. Мать правда так считает. Она не лицемерит.

В её воспалённом мозгу – она всего лишь та, кто пытается вразумить неблагодарную тварь. То есть меня.

Отпускаю рубашку брата, отстраняюсь от него и встаю рядом. Смотрю прямо в глаза Томины Эшер. Снова неосознанно считываю, насколько мы похожи. От этого внутри неприятно саднит. До омерзения, подкатывающего волнами к горлу.

Я не она. Я не она. Не она!!!

– Это я заслужила? – мой голос срывается. Выставляю вперед правую руку, демонстрируя багровый ожог. – Вот это?! По-твоему, такое вообще можно заслужить?! От собственной матери…

Томина поджимает губы:

– Это урок... и кто тебе его преподаст, как не мать. Однажды ты будешь мне благодарна.

С ней бесполезно разговаривать. Бесполезно что-либо объяснять.

– Ты сделала это из-за Гидеона, верно? – голос Натана звучит глухо, но в нём отчетливо клокочет ярость. – Раньше ты просто жестоко наказывала Лилит. Но позволять себе наносить ей увечья... Мама, это уже за гранью.

– Не смей меня отчитывать, Натан! – вспыхивает Томина. Её глаза мечут молнии. – Я отвечаю за воспитание этой девчонки! А она позорит наш род! Да, позорит перед Гидеоном Тарреллом, своим законным женихом!

– Я ведь просил тебя подумать, – Натан качает головой. – Разве он вообще подходит Лилит? Ему тридцать семь, мама!

– Он богат и невероятно влиятелен, – отрезает Томина. – Что такое тридцать семь? Ты говоришь об этом так, будто ему за пятьдесят, и он в два раза старше Лилит.

– Да будь Гидеону пятьдесят, ты бы всё равно отдала меня ему! – фыркаю я. – И сказала бы: слава Легендам, что ему не восемьдесят! Будь благодарна, дочь.

По глазам вижу, маме не нравится, как я парадирую её. Я попала прямо в цель.

Лицо матери зеленеет, она делает резкий, угрожающий шаг вперёд.

– Не смей поднимать на меня голос! Замолчи, дрянь!