Сюзанна, побледнев при виде крови, пулей вылетает из комнаты. Мать тут же меняет тон, поворачиваясь к моему жениху. Её голос становится успокаивающим. Она ставит бокал на столик.

– Гидеон, думаю, случилось какое-то чудовищное недоразумение. Сейчас я помогу залечить нос, мы вытрем кровь...

– Нет! – он брезгливо вытирает подбородок тыльной стороной ладони. – Я больше не буду терпеть эту дрянь. Она абсолютно неуправляема! Посмотри, что она сделала!

– Не смей оскорблять меня, ты... старый извращенец! – я вырываю свою руку, которую жених всё ещё держит в своей и отшатываюсь.

Гидеон задыхается от возмущения, его ноздри раздуваются.

– Старый?!

– Лилит, сейчас же извинись! – злобно цедит мать, делая шаг ко мне. – Гидеон не старый. Он...

– Ему тридцать семь! – ору я, не в силах более терпеть всё, что происходит в моей жизни. – Ещё немного, и он мог бы сойти за моего отца! А выглядит он ещё старше! И он просто...

Я не успеваю договорить.

Мать делает короткий, резкий пасс рукой. Вспышка магии – и мои губы внезапно намертво склеиваются друг с другом. Я пытаюсь открыть рот, но словно невидимые нити намертво сшили кожу. Заклятие немоты. Одно из её любимых наказаний.

И тут меня накрывает.

Это уже не просто злость. Это черная, концентрированная, всепоглощающая ярость, выжигающая нутро дотла. Никто никогда не спросит, каково мне! Мать не обратила внимания на мой потрепанный внешний вид и горящую от пощечины щеку. Она затыкает мне рот, чтобы я не довела Гидеона.

Внутри меня бьется раненый зверь. Кровь набатом стучит в висках, в ушах, грозя разорвать барабанные перепонки. Мне хочется громко закричать. Хочется рвать и метать, разнести всё вокруг. Я задыхаюсь от этого безмолвного крика, от жгучего осознания своего полнейшего, абсолютного бессилия. В глазах стоят злые, горькие слёзы.

В комнату вбегает перепуганная Сюзанна. В руках она держит огромный серебряный поднос с ёмкостью, полной теплой воды и стопку небольших белоснежных полотенец для лица. Мать небрежным жестом отсылает служанку прочь. Она не доверит ей помогать почётному гостю, пострадавшему от рук нерадивой дочери. Да и не захочет, чтобы кто-то был свидетелем семейного скандала. Гидеон ведь почти наша семья…

Томина берет влажное полотенце и с тошнотворной, показной заботой начинает промокать кровь с подбородка и шеи моего жениха.

А Гидеон, почувствовав поддержку и свою полную безнаказанность, тут же начинает изливать яд, жалуясь, как капризный, обиженный мальчишка.

– Она вела себя просто ужасно весь вечер, Томина! – гнусаво вещает он, пока мать аккуратно стирает алые пятна с его бледной кожи. – Абсолютно неконтролируемая девчонка! Она толком не хотела со мной разговаривать, дерзила на каждое моё слово, хамила за столом, а потом и вовсе демонстративно ушла в туалет!

Я стою, давясь злобой. Мои губы намертво сшиты магией, я даже промычать ничего не могу в ответ, лишь сверлю козложенишка ненавидящим взглядом.

– Наверное, она хотела привести себя в порядок, – пытается сгладить ситуацию мать.

– Нет, ты не понимаешь, – продолжает распаляться Гидеон, дергая подбородком. – Она ушла, чтобы сплетничать с какой-то девицей! Рыжей, неотёсанной девчонкой, которая выглядела и вела себя как портовая оборванка! У неё ни манер, ни должного воспитания, и твоя дочь предпочла её общество моему!

Пальцы матери начинают светиться мягким, пульсирующим оранжевым светом. Томина подносит ладонь к распухшему носу Гидеона. Синяки под его водянистыми глазами бледнеют прямо на глазах, а отек тоже начинает потихоньку спадать.

Я даже чувствую мрачное удовлетворение. Хорошо я его приложила. Нужно запомнить этот момент, насладиться им. Потому что вряд ли получится повторить.

Закончив с исцелением, мать медленно выпрямляется. Её холодный взгляд, от которого частенько становится не по себе, останавливается на мне.

– Что это была за девчонка, с которой ты говорила? – требовательно спрашивает она.

Я мысленно сжимаюсь. Мать никогда не одобряла моих подруг. Любая, у кого не было за плечами многовековой родословной и родителей с туго набитыми кошельками, автоматически зачислялась в список нежелательных.

Про Эвелин маме лучше не знать вообще ничего. Иначе она удвоит контроль, и о завтрашней вечеринке, как и о любой свободе, можно будет забыть навсегда. Она будет всячески мешать мне общаться с тем, кого она не одобряет. Хотя… после сегодняшнего, велик шанс, что я вообще перейду на домашнее обучение.

– Лилит!!! – рявкает Томина, раздраженная моим молчанием.

Я выразительно закатываю глаза и тычу указательным пальцем в свои намертво сшитые магией губы.

Мать раздраженно цокает языком и делает небрежный жест кистью. Невидимые нити лопаются. Губы и язык мгновенно обжигает так, словно я хлебнула кипятка. Я невольно морщусь, облизывая их.

– Просто однокурсница, – бросаю я хрипло, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. – Мы вместе учимся.