– Завтра поговорим, Гидеон, – в голосе матери звучит металл.

– Доброй ночи, Томина, – сухо прощается жених, так и не согласившись, но и не отказавшись.

Затем он медленно поворачивает голову ко мне. В его водянистых глазах плещется такая концентрированная, черная злоба, что по спине невольно пробегает холодок. Он сверлит меня ненавидящим взглядом, обещая сотни кар. А затем сжимает в руке свой порт-ключ.

Гидеон Таррелл растворяется в воздухе, оставив после себя запах дорогого парфюма, который абсолютно ему не идёт.

Тишина, опустившаяся на гостиную, кажется тяжелой, почти осязаемой.

Мать медленно поворачивается ко мне. Её лицо – это застывшая непроницаемая маска.

Но я знаю о чём она думает.

– А с тобой мы поговорим прямо сейчас, – её голос звучит тихо, но с такой предельной яростью, что меня встряхивает. – Я же тебя предупреждала, Лилит. Но, видимо, слова до тебя больше не доходят. Нужно переходить к более серьезным наказаниям.

Я инстинктивно делаю шаг назад. Меня накрывает удушливой волной первобытного ужаса. Страх сковывает мышцы и заставляет сердце колотиться так сильно, что оно отдает болью в ребрах.

– Ты что задумала? – выдыхаю я.

Глава 8.2

– Садись, – мать плавным, но не терпящим возражений жестом указывает на тяжелый стул с высокой спинкой.

Смысла перечить нет. Всё равно всё будет так, как решила она. Я на негнущихся ногах подхожу к стулу и опускаюсь на сиденье, внутренне сжимаясь в ожидании предстоящего наказания.

Мы проходили подобное десятки, а то и сотни раз, начиная с самого моего детства.

Томина бесшумно обходит меня и встает сзади. Я не вижу, чувствую её присутствие кожей.

– Ты очень красива, Лилит, – её голос вдруг теряет стальные нотки, становясь задумчивым, почти мечтательным. – И так похожа на меня в молодости.

Она делает паузу, и в этой тишине воздух становится особенно тяжелым.

– Это мне больше всего и не нравится, – интонация резко меняется, приобретая привкус яда. – Я делаю всё, чтобы ты наконец-то поняла, каков этот мир, как он жесток, особенно к женщинам... но ты так отчаянно, так упрямо сопротивляешься, дочь.

– Я не виновата, что отец нас брос...

Я не успеваю договорить. Пальцы матери мертвой хваткой впиваются в мои щеки. Она резко, до хруста в позвонках, запрокидывает мою голову назад. Ногти больно впиваются в нежную кожу, заставляя меня смотреть на её перевернутое лицо.

– Лучше помолчи сейчас. Поняла? – шипит она.

Я зло дергаю головой, стряхивая её руку, но всё-таки действительно замолкаю, тяжело дыша.

Мы действительно похожи, но эта мысль вызывает лишь тошноту.

Те же черты лица, тот же рост, тот же тип фигуры и цвет волос. Я – отражение Томины Эшер в кривом зеркале. Только глаза у меня отцовские – карие. А у матери зеленые.

– Гидеон – отличная партия. Он один из богатейших дракорианцев Моргрейва, его семья невероятно влиятельна. Этот союз поможет укрепить мои позиции, а значит, и позиции всей нашей семьи. Ты могла бы быть с ним счастливой. Жить беспроблемно, купаясь в роскоши. Тебе не пришлось бы, как мне когда-то, тянуть на себе семью и выгрызать наше место под солнцем. Ты не представляешь, что такое – конкурировать с мужчинами, конкурировать с хищниками.

На глаза некстати наворачиваются горячие, злые слезы.

Счастливой.

Какое извращенное, больное у неё понятие о счастье.

Перед внутренним взором внезапно вспыхивает картинка из ресторана: смеющаяся Эвелин, окруженная своей шумной, настоящей семьей. Отец, бережно отодвигающий стул для матери, брат, треплющий Эвелин по рыжим волосам.

От этого контраста внутри всё скручивается в тугой, кровоточащий узел. Острая, пульсирующая боль прошивает грудную клетку, мешая дышать. Я словно стою босая на морозе и смотрю в окно чужого, теплого дома, зная, что для меня там никогда не найдется места.

Я сглатываю ком в горле. Боль переплавляется в отчаянную смелость. Я поднимаю на мать глаза.

– Может быть, пора понять, что моя жизнь – не твоя? Что твои двадцать лет уже прошли! Ты не изменишь своё прошлое, пытаясь тотально контролировать меня!

Мать замирает. Ярость плещется в её глазах. Вот-вот выплеснется через край, и тогда…

– Разговора у нас не получится, – чеканит она. – Ты так ничего и не понимаешь, Лилит. Совершенно. Не видишь мою заботу, не ценишь то, что я для тебя делаю. Только позоришь нашу семью. Что ж...

Она разворачивается, подходит к массивному старинному секретеру у стены, выдвигает узкий ящик и достает оттуда длинные, острые ножницы. Металл блестит серебром в свете магических ламп.

Томина целенаправленно идет ко мне.

– Зачем они тебе? – паника ледяной змеей сворачивается в животе. – Что ты задумала?!

Я резко встаю со стула:

– Знаешь, что…

Мать лишь едва заметно ведет пальцами свободной руки.