Тяжелая, невидимая волна магии обрушивается на меня, с силой впечатывая обратно в сиденье.

Мои запястья намертво пригвождает к деревянным подлокотникам, спину вдавливает в жесткую спинку стула. Я дергаюсь, но не могу пошевелить даже пальцем. Могу лишь мотать головой из стороны в сторону.

Мать неторопливо обходит меня и встает позади. Я слышу лязг расходящихся лезвий прямо над своим ухом. Её холодные пальцы грубо перехватывают одну из прядей моих волос, а затем сильно, до боли натягивают.

– Я обещала тебе наказание, и ты его получишь. Я даю тебе выбор, Лилит. Волосы... или твоя учёба в академии? Выбирай, чего ты лишишься прямо сейчас.

Первобытный ужас ледяной волной прокатывается по позвоночнику. Парализует, заставляет задыхаться.

Мои волосы.

Она хочет отрезать мои волосы.

Мои густые, тяжелые каштановые пряди, струящиеся водопадом до самой поясницы – это единственное, что я по-настоящему люблю в себе. Я всегда была слишком худой, угловатой, лишенной тех пышных, женственных форм, что обычно ценят в женщинах. И лишь волосы мне всегда нравились.

Но академия…

Там я хотя бы могу общаться с кем-то нормальным. Про учёбу я вообще молчу…

Это не выбор. Это изощренная, садистская пытка.

– Гидеону не понравится, если я стану некрасивой, – делаю последнюю попытку.

– Он поймёт, что это ради благого дела. Ну же, Лилит, – звучит голос матери над самым ухом. – Что ты выбираешь?

Глава 8.3

Я понимаю, что умолять нет никакого смысла. Договариваться, взывать к материнским чувствам тем более. Сердце префекта Томины Эшер – кусок льда.

– Волосы... – слово царапает горло наждачкой, я произношу его упавшим, надломленным голосом.

Мать отступает на шаг. Подходит к туалетному столику, берет небольшое круглое зеркало в тяжелой серебряной оправе. Короткий взмах руки – и зеркало послушно зависает в воздухе прямо на уровне моих глаз. Я вынуждена смотреть на свое бледное, искаженное отчаянием лицо.

Затем Томина снова встает позади. Она проводит длинными холодными пальцами по моим волосам, почти ласково, как заботливая родительница, перебирая густые пряди. От этого прикосновения меня бьет крупная дрожь.

– Я делаю это, чтобы ты поняла, дочь, – произносит она назидательным тоном. – За всё в этой жизни приходится платить, так или иначе. Но, как видишь, я дала тебе выбор.

Дала мне выбор лишь для того, чтобы сохранить свой главный рычаг давления. Чтобы продолжать угрожать мне отчислением из академии в случае малейшей провинности. Она знала, что я выберу волосы.

Я сглатываю слезы и вскидываю подбородок.

– Делай что задумала, – цежу, глядя на своё отражение.

Холодный металл касается моей шеи. Лязг сомкнувшихся лезвий звучит оглушительно громко.

Первая тяжелая, каштановая прядь скользит по моему плечу и безжизненно падает на колени. За ней вторая.

Я смотрю в зеркало, не в силах закрыть глаза, и чувствую такую пронзительную, острую боль, будто мне режут по живому.

Горячие, крупные слезы, которые я так отчаянно пыталась сдержать, всё-таки срываются с глаз. Они непрерывным потоком текут по щекам, обжигая кожу, капают на золотой шелк платья.

Щелк. Щелк.

Мой прекрасный водопад волос, который я растила и берегла годами, клочьями осыпается на пол. Устилает всё вокруг.

Наконец лязг стихает. Мать кладет ножницы на стол.

Из зеркала на меня смотрит заплаканная девчонка с волосами, едва прикрывающими уши.

– Не плачь так, они отрастут, Лилит, – спокойно, почти буднично говорит мать. – Но ты будешь помнить. Это будет хорошим уроком.

Я опускаю взгляд на свои колени, усыпанные каштановыми прядями. Надеюсь, Гидеон сочтет меня уродливой. Потому что теперь я такая и есть. Жалкая уродина. Может, хоть теперь он откажется от меня.

Гнев вспыхивает во мне с новой силой.

– Отпусти меня! – яростно выплевываю я, безуспешно дергаясь в своих невидимых путах. Запястья уже горят огнем от трения о подлокотники.

Мать обходит стул и встает прямо передо мной. В её зеленых глазах нет ни капли сочувствия.

– Нет, – её голос обдает меня холодом. – Это ещё не всё.

Мать берет мою правую руку. Невидимые тиски, державшие запястье, чуть меняют форму, намертво фиксируя предплечье внутренней стороной вверх.

Затем снова подходит к своему массивному секретеру. Она открывает небольшую бархатную шкатулку и достает оттуда длинный, тонкий серебряный стилус – артефакт, которым обычно ставят несмываемые магические печати на особо важных документах.

Она пропускает сквозь него свою магию. Острый конец стилуса вспыхивает раскаленным, слепящим бело-оранжевым светом. Металл накаляется за долю секунды, воздух вокруг него начинает дрожать от жара.

Мать неторопливо возвращается ко мне. Свечение раскаленного металла отбрасывает на её идеальное, лишенное эмоций лицо зловещие блики.