– Гидеон – отличная партия. Он один из богатейших дракорианцев Моргрейва, его семья невероятно влиятельна. Этот союз поможет укрепить мои позиции, а значит, и позиции всей нашей семьи. Ты могла бы быть с ним счастливой. Жить беспроблемно, купаясь в роскоши. Тебе не пришлось бы, как мне когда-то, тянуть на себе семью и выгрызать наше место под солнцем. Ты не представляешь, что такое – конкурировать с мужчинами, конкурировать с хищниками.

На глаза некстати наворачиваются горячие, злые слезы.

Счастливой.

Какое извращенное, больное у неё понятие о счастье.

Перед внутренним взором внезапно вспыхивает картинка из ресторана: смеющаяся Эвелин, окруженная своей шумной, настоящей семьей. Отец, бережно отодвигающий стул для матери, брат, треплющий Эвелин по рыжим волосам.

От этого контраста внутри всё скручивается в тугой, кровоточащий узел. Острая, пульсирующая боль прошивает грудную клетку, мешая дышать. Я словно стою босая на морозе и смотрю в окно чужого, теплого дома, зная, что для меня там никогда не найдется места.

Я сглатываю ком в горле. Боль переплавляется в отчаянную смелость. Я поднимаю на мать глаза.

– Может быть, пора понять, что моя жизнь – не твоя? Что твои двадцать лет уже прошли! Ты не изменишь своё прошлое, пытаясь тотально контролировать меня!

Мать замирает. Ярость плещется в её глазах. Вот-вот выплеснется через край, и тогда…

– Разговора у нас не получится, – чеканит она. – Ты так ничего и не понимаешь, Лилит. Совершенно. Не видишь мою заботу, не ценишь то, что я для тебя делаю. Только позоришь нашу семью. Что ж...

Она разворачивается, подходит к массивному старинному секретеру у стены, выдвигает узкий ящик и достает оттуда длинные, острые ножницы. Металл блестит серебром в свете магических ламп.

Томина целенаправленно идет ко мне.

– Зачем они тебе? – паника ледяной змеей сворачивается в животе. – Что ты задумала?!

Я резко встаю со стула:

– Знаешь, что…

Мать лишь едва заметно ведет пальцами свободной руки.

Тяжелая, невидимая волна магии обрушивается на меня, с силой впечатывая обратно в сиденье.

Мои запястья намертво пригвождает к деревянным подлокотникам, спину вдавливает в жесткую спинку стула. Я дергаюсь, но не могу пошевелить даже пальцем. Могу лишь мотать головой из стороны в сторону.

Мать неторопливо обходит меня и встает позади. Я слышу лязг расходящихся лезвий прямо над своим ухом. Её холодные пальцы грубо перехватывают одну из прядей моих волос, а затем сильно, до боли натягивают.

– Я обещала тебе наказание, и ты его получишь. Я даю тебе выбор, Лилит. Волосы... или твоя учёба в академии? Выбирай, чего ты лишишься прямо сейчас.

Первобытный ужас ледяной волной прокатывается по позвоночнику. Парализует, заставляет задыхаться.

Мои волосы.

Она хочет отрезать мои волосы.

Мои густые, тяжелые каштановые пряди, струящиеся водопадом до самой поясницы – это единственное, что я по-настоящему люблю в себе. Я всегда была слишком худой, угловатой, лишенной тех пышных, женственных форм, что обычно ценят в женщинах. И лишь волосы мне всегда нравились.

Но академия…

Там я хотя бы могу общаться с кем-то нормальным. Про учёбу я вообще молчу…

Это не выбор. Это изощренная, садистская пытка.

– Гидеону не понравится, если я стану некрасивой, – делаю последнюю попытку.

– Он поймёт, что это ради благого дела. Ну же, Лилит, – звучит голос матери над самым ухом. – Что ты выбираешь?

Глава 8.3

Я понимаю, что умолять нет никакого смысла. Договариваться, взывать к материнским чувствам тем более. Сердце префекта Томины Эшер – кусок льда.

– Волосы... – слово царапает горло наждачкой, я произношу его упавшим, надломленным голосом.

Мать отступает на шаг. Подходит к туалетному столику, берет небольшое круглое зеркало в тяжелой серебряной оправе. Короткий взмах руки – и зеркало послушно зависает в воздухе прямо на уровне моих глаз. Я вынуждена смотреть на свое бледное, искаженное отчаянием лицо.

Затем Томина снова встает позади. Она проводит длинными холодными пальцами по моим волосам, почти ласково, как заботливая родительница, перебирая густые пряди. От этого прикосновения меня бьет крупная дрожь.

– Я делаю это, чтобы ты поняла, дочь, – произносит она назидательным тоном. – За всё в этой жизни приходится платить, так или иначе. Но, как видишь, я дала тебе выбор.

Дала мне выбор лишь для того, чтобы сохранить свой главный рычаг давления. Чтобы продолжать угрожать мне отчислением из академии в случае малейшей провинности. Она знала, что я выберу волосы.

Я сглатываю слезы и вскидываю подбородок.

– Делай что задумала, – цежу, глядя на своё отражение.

Холодный металл касается моей шеи. Лязг сомкнувшихся лезвий звучит оглушительно громко.

Первая тяжелая, каштановая прядь скользит по моему плечу и безжизненно падает на колени. За ней вторая.