— У каждого боерожденного наступает Момент... назовем это пробуждением.

— Разве я сплю, мадам? — спросил Бенедикт.

Херрингфорд начала было отвечать, но на мгновение замолкла, с досадой пережидая, пока нарастающие стоны Мэйбелл сойдут на нет, и произнесла:

— Вы притворяетесь.

Бенедикт вывел коня.

— Притворяюсь кем?

— Что вы один из них, — сказала Херрингфорд. Она подняла на Бенедикта кошачьи зеленые глаза. — Человек.

— Мы все люди, леди, — сухо ответил Бенедикт.

Херрингфорд издала низкий смешок.

— Разве? К вам на приемах относятся так же, как ко мне? Полагают ли они, что вы готовы спариваться при любой возможности? Загорается ли в их глазах этот возбужденный блеск, когда они оскорбляют вас, боясь, что вы потеряете самообладание и ответите?

Бенедикт молча смотрел на доску.

— Это случается со всеми нами, — сказала она. — Рано или поздно. Тот самый Момент, когда понимаешь, что ты здесь чужой. Что тебе не рады. Момент, когда осознаешь, почему мы никогда не станем для них своими — потому что они боятся нас. И всегда будут бояться.

— Все не так, — возразил Бенедикт.

— Не так? — Леди Херрингфорд подалась вперед. — Скажите мне, лейтенант. Та медаль, что Альбион приколол вам на грудь — сильно она помогает, когда вы выходите к ним в свет?

Бенедикт нахмурился, глядя на доску. Агрессивная игра Херрингфорд делала конфронтацию неизбежной, и вскоре предстоял быстрый и решительный размен.

— Мы живем среди них, леди, — ответил Бенедикт.

— Мой Момент настал, когда я впервые попробовала человеческую кровь, — спокойно произнесла леди Херрингфорд. — Я дралась — и спаривалась — с другими боерожденными и раньше, разумеется. Но не с людьми. Знаете, как это случилось в первый раз?

Бенедикт сбил слона на ключевой позиции ладьей, и размен начался.

— Нет, леди.

— Я возвращалась из мясной лавки, когда услышала шум борьбы в переулке, минутах в пяти от дома. Мужчина затащил мальчишку в темноту. — Она забрала атакующую ладью. — Сорок лет я спокойно жила в Копье, среди равных себе и прочих жителей Альбиона, но тут на меня нашло нечто, чего я никогда прежде не испытывала. — Она изучила ладью в своей ладони и улыбнулась. — Это оказалось таким... естественным. Вырвать ему кишки зубами. — Она подняла руки и слегка выпустила когти. — Я имею в виду, я думала, что пущу в ход их. — Она покачала головой. — Жизнь — странная штука.

Бенедикт методично продолжал атаку, чувствуя неприятное ощущение в животе.

Херрингфорд легко собирала фигуры, ни о чем не жалея.

— Именно когда кровь попала мне в рот... меня вдруг осенило: Матильда, зачем ты ломала себя, пытаясь втиснуться в шкуру мыши ради их блага, если на самом деле ты — львица? — Она посмотрела поверх доски на Бенедикта; позади них Дженсон издал кашляющий рык. Она подождала, пока все стихнет, и просияла, глядя на Бенедикта. — И тогда я начала убивать животных, которые издевались над слабыми.

— Тогда вы и сошли с ума, — тихо сказал Бенедикт.

Глаза леди Херрингфорд на мгновение стали жуткими, и у Бенедикта возникло отчетливое ощущение, словно он заглянул в глубину темной пещеры и увидел там нечто злобное и ядовитое, смотрящее на него в ответ.

— Этот вопрос, — произнесла леди Херрингфорд ледяным голосом, — со временем возникнет и у вас, в той или иной форме, на таком глубинном уровне, что вы не сможете его игнорировать. И это превратит вас в животное.

— Мы все животные, миледи, — сказал Бенедикт. — Просто у некоторых лучше получается с этим бороться.

Из-за одеял, которыми Бенедикт завесил нижнюю койку, донесся глумливый смех, и когда Мэйбелл отдернула занавеску, показались их с Дженсоном томные, раскрасневшиеся лица. Слегка задыхающийся голос Мэйбелл был полон насмешки.

— Маленький богатенький мальчик. Вырос в шикарном доме на шикарном хаббле. Думает, он один из них.

— Я не думаю, — ответил Бенедикт, вводя королеву в бой. — Я выбираю.

Херрингфорд изящно поймала в ловушку и уничтожила королеву за три безжалостных хода. Но в своей агрессии она забыла о коне, тихо ждавшем на фланге; тот ворвался в тыл и поставил вилку ее королеве и королю.

Бенедикт наблюдал, как она просчитывает доску. Хаос, возникший в результате беспорядочности ее атаки, лишил ее возможности защититься от удара. Ход игры неизбежно должен был переломиться против нее в пользу более упорядоченных рядов Бенедикта.

— Возможно, — сказал Бенедикт, когда леди Херрингфорд пришла к схожему заключению, — люди боятся вас потому, что вы убили одиннадцать человек.

— Да, — сладко произнесла леди Херрингфорд. — Одиннадцать.

Она увела короля, и Бенедикт тут же забрал ее королеву.

Херрингфорд взяла черного короля и обрушила его на коня Бенедикта с такой силой, что голова фигуры отломилась.