Кузя рос. Его трансформация после ритуала была поразительной. Обычный серо-бурый хитин сменился на плотное, гладкое покрытие, отливающее глубоким чёрным, как полированный обсидиан. Оно было холодным на ощупь и невероятно прочным — мои собственные, крепчающие с каждым днём когти с трудом оставляли на нём царапины. Глаза, прежде тусклые точки, теперь горели ровным синим магическим светом, и в их глубине я начал различать не просто реакцию, а зарождающийся, острый, почти зловещий разум. Хелицеры обросли внушительными, похожими на адамантиевые шипы, наростами — одним укусом он мог бы теперь раскрошить камень. А на его спине, прямо на бронированном брюшке, отчётливо горел сложный сине-зелёный знак, похожий на стилизованную руну. Знак, который для любого, кто хоть немного разбирался в древних родах, с головой выдавал связь с Сильванами. Ну и ладно. Пусть горит. Мне уже было нечего терять.

Кузя не просто вырос — он развивался. Он научился рыть норы с пугающей скоростью, его передние лапы, словно буры, вгрызались в камень. В конце концов он вырыл себе просторную нишу в дальней стене кладовки, оплел её изнутри прочной, серебристой паутиной с едва заметным магическим свечением и устроил там нечто вроде логова. Теперь он жил там, выходя только по моему зову или когда чувствовал мою тревогу.

Я же чувствовал другое. Тень способности, отголосок той мгновенной телепортации, что я почерпнул от него во время ритуала, висела во мне как неразрывная, но тугая струна. Я мог ощутить её натяжение, мог даже попытаться «дёрнуть», но ничего, кроме головокружения и резкого истечения манны, не выходило. Возможно, я был ещё слишком слаб. Или механизм был сложнее, чем просто копирование. Эту загадку предстояло решать долго и мучительно.

У меня оставалось ещё четыре дара от асуры — те самые светло-жёлтые, пульсирующие сгустки, которые я в наглую прикарманил, отдав Мацию только два. Думаю, пора. Моё целительное ядро, четырехслойное и мощное, перестало болеть и расти, стабилизировавшись. Оно было готово принять новую нагрузку. Я не знал, за какие способности отвечает каждый из шаров. Некоторые из способностей, которые они давали, были похожи на мои. В любом случае, их поглощение гарантированно меня усилит.

Я решил не тянуть. Раз в две недели, выбрав момент полного уединения, я проглатывал один из шариков. Это было похоже на то, как если бы проглотить раскалённый уголь, который затем растворялся не в желудке, а прямо в энергетическом теле – магоне.

А потом начинался ад. Следующие несколько часов я валялся на каменном полу кладовки или в своей ванне, сжавшись в комок, пока мой магон корчился в судорогах. Боль была не физической — она была тоньше, глубже. Казалось, кто-то раскалёнными щипцами рвёт и переплетает заново саму ткань моей магической сущности.

И даже после того, как острая боль стихала, на две недели меня накрывали фантомные боли — эхо тех преобразований. Рука могла онеметь на полдня, в висках стучало, зрение на энергетическом плане искажалось. Теперь я понимал, почему усвоение чужих, высших даров было так непопулярно даже среди сильных магов и целителей. Это было мучительно, опасно и абсолютно непредсказуемо. Это был путь отчаяния или безграничной жажды силы. Мой путь.

Но с каждым усвоенным даром я чувствовал, как во мне что-то сдвигается, крепнет, расширяется. Моё восприятие мира становилось чуть острее, контроль над праной — чуть тоньше, а связь с Кузей — почти телепатической. Я платил страшную цену, но покупал себе шанс. Шанс перестать быть вещью. И, глотая очередной сгусток и готовясь к новой волне агонии, я уже почти верил, что этот шанс стоит любой боли.

Мою лабораторию оккупировали химерологи. Не те практичные алхимики, что иногда приходили оценить вытянутую мной эссенцию, а фанатики «высшего синтеза» во главе с неразлучным трио: язвительным Мацием, помешанным магистром Галеном и педантичным Дорианом. Мой каменный стол-артефакт гудел теперь днем и ночью, а воздух пропитался запахом горелой плоти и крови.

Зрелище было чудовищным. Стол, в умелых руках способный на тончайшие манипуляции, они использовали как кузнечный молот. Насильственное, хаотичное слияние тканей рождало мерзких химер – жалкие, мучимые болью комки плоти. Я смотрел на это с ледяным презрением. Они не умели пользоваться этим столом.

И я был несказанно рад, когда Маций, раздражённый моим присутствием, швырнул мне под ноги большой заплечный мешок.

— Ты тут только глаза мозолишь! На, лови пауков. Крупных, ядовитых. К полуночи — полный мешок. Являться только для сдачи. В остальное время — чтоб я тебя не видел!

Это был не наряд на работы — это было спасение. Однако Нок, моя «верная» спутница, имела на этот счёт своё мнение.