Ее поведение изменилось, когда рядом появились маги. Подбегала, чтобы поднять оброненный свиток, застывала в почтительном поклоне, ловила каждый взгляд, готовая услужить. Прагматичная, как крыса. И столь же беспринципная. Но особенно было заметно, когда в лабораторию заходил Дориан – ее глаза начинали сиять любовью. Какая мерзость , ничему эту дуру жизнь не учит...

Когда пришла пора уходить, Нок взбунтовалась. Вернее, сделала свой выбор.

— И эту прилипалу с собой забери! — рявкнул Маций, брезгливо мотнув головой в её сторону. — Под ногами мешается!

Я кивнул ей. — Нок, идём.

Она посмотрела на меня, потом на магов, на бурлящий, смердящий стол, и её лицо исказил чистый, животный ужас. Она не хотела уходить в тёмные туннели с уродом. Здесь, в лаборатории, была хоть какая-то видимость порядка, свет, и — главное — маги. Сильные. Те, у кого была власть. Те, к кому можно было приспособиться.

— Нет… — выдохнула она, отступая на шаг назад, к Дориану. — Я… я останусь. Помогу. Подмету…

Она говорила шёпотом, но в её голосе была сталь. Она шла против приказа, рискуя, лишь бы не идти со мной.

Гален, раздражённый, махнул рукой: — Да оставьте вы её! Чего с рабыней возиться!

Дориан, не отрывая глаз от свитка, кивнул: — Пусть уберёт осколки после седьмого образца. Будет полезна.

Маций фыркнул, но уступил. — Как знаете. А ты, урод, — марш! Чтобы к полуночи мешок был полный!

Я ушёл один. И странным образом, это было даже легче. Не надо было гадать, предаст ли она тебя у следующего поворота.

На мою кормёжку все, разумеется, забили болт. Возвращаться к помоям не хотелось. Голод давал о себе знать. И мой взгляд упал на мешок, где шевелился первый улов — крупный, мохнатый пещерный паук.

«Что ж, Нок выбрала своих хозяев. А я выберу свой ужин», — подумал я с горькой усмешкой.

Я придавил тварь, быстрым движением отделил головогрудь, аккуратно удалил ядовитые железы. И откусил. На удивление… вкусно. Плотно, сытно. Честная пища, не зря троли славятся своей всеядностью.

Яд же я не выбросил. Аккуратно собрал густую, тёмно-зелёную жидкость в маленькую колбочку с притёртой пробкой.

«Авось когда-нибудь пригодится», — прошептал я в тишину тоннеля.

Спустя два месяца относительно спокойной работы в моё подземелье произошло несанкционированное вторжение.

Я наткнулся на них случайно, возвращаясь с дальнего, заваленного тоннеля с тяжёлым мешком, набитым шевелящейся добычей. Мой теневой покров, скрывавший ауру и дающий невидимость был активен. Он давно вошёл в привычку, как дыхание.

Они брели по заброшенному, частично засыпанному коридору, который не значился ни на одной известной мне схеме. Важно было то, что они здесь быть не могли. Я почувствовал их первым, когда они вошли в пределы моего поля силы. Трое. Ауры чистые, не испорченные выгоранием у источника. Ранг ученика. И у всех троих — слабое, но работающее плетение скрытности поверх собственных мантий.

Я затаился в тени прохода, слившись с неровной стеной. Мои копыта не издали ни звука. Я ждал.

Когда они поравнялись со мной, я не стал церемониться. Моё поле власти над плотью — та самая тихая, всепроникающая сила — сжалось. Я нацелился не на грубое сдавливание, а на тонкое, хирургическое воздействие. Двум из них — тому, что шёл первым, лопоухому и носатому, и той, что была в середине, — я мгновенно, почти нежно, пережал сонные артерии. Глаза их закатились, и они рухнули на каменный пол, не успев издать ни звука. Дилетанты.

Но третий, тот, что шёл сзади, среагировал. Моя сила наткнулась на что-то скользкое, упругое — врождённую защиту или артефакт. Он дёрнулся, вскрикнул от ужаса, выронил из рук какой-то предмет и мешок и рванул прочь с нечеловеческой скоростью. Заклинание ускорения, вшитое в дар. В темноте тоннеля он исчез за поворотом, оставив лишь эхо быстро удаляющихся шагов.

Ну да ладно. Двоих хватит.

Я вышел из тени. Подошёл к первому, перевернул его. Лопоухий и носатый. На бледном пальце — перстень с фамильной печатью какого-то мелкого аристократа. На шее — добротный накопитель манны, поблёскивающий мягким светом. И… вышивка на мантии. Символ Этеса. Интересно. Я наложил на него плетение глубокого сна, вкачав из своих резервов приличную порцию праны, чтобы спал до завтрашнего утра минимум.

Потом подошёл ко второй. Перевернул. Знакомое лицо. Конопатое, плосколицее… но с неожиданно пышным бюстом, который даже грубая мантия плохо скрывала. Та самая, что пару лет назад похабно хохотала, глядя, как я, весь в грязи, отскребаю от пола останки неудачного эксперимента. С таким же символом Этеса на груди.

На полу рядом валялись «потери»: выпавший из рук беглеца странный жезл в виде змеи и небольшой, но увесистый мешок. Я вскрыл его. Колбочки. Десяток ампул с эссенцией. Привычным взглядом я оценил цвет, консистенцию, слабое свечение… Их делал я. Моя работа. Значит, контрабанда.

Гнев начал подниматься во мне тёмной, тяжёлой волной. Но сначала — информация.

Я грубо перевернул девчонку на живот, скрутил ей руки за спиной остатками верёвки от моего мешка. Затем дважды, с размаху, дал ей по щеке. Не чтобы покалечить — чтобы вывести из ступора. Она ахнула, заморгала и открыла глаза.