— Представляете, господин магистр, — голос Мация звенел похабной гордостью, — сама пришла! Вся в слезах, с какой-то бумажкой дурацкой. «Переведите, мол, помогите». Ну, я её, конечно, приобнял для утешения. И руку — раз! — он сделал непристойный жест, — сразу под мантию, в самые трусы. А она, представьте, не отпрянула! Прильнула, сучка! «Хозяин, — пищит, — на всё согласна, всё буду делать, только помоги!»

Гален слушал с холодной, снисходительной усмешкой, поправляя манжеты на дорогой мантии.

— И что же, удовлетворил просьбу дамы? — спросил он с напускной учтивостью.

— Какое там! — фыркнул Маций. — Я её за эти золотые волосёнки, да к своему хозяйству. А она, вы не поверите, как обрадовалась! Как заглотила, будто манны ждала! Ну, я её потом всю ночь, как хотел. И куда хотел. Все щели освоила, научилась быстро!

Они оба захихикали — два старых паука, делящихся историей о пойманной мухе.

— Ну и что дальше? — поинтересовался Гален, в его глазах мелькнул профессиональный интерес.

— Да что дальше-то. Утром, когда отходила, оглушил, связал покрепче — и в камеру для ритуала. Пусть там ждёт. Надо эту её бумажку потом изучить, посмотреть, что за хрень эта тварь подсунуть хотела. А ритуал как раз на старухе Измаргир и проверим, коли уж она так невежливо с нами поступила, — лицо Мация исказилось злобной гримасой.

— Это ты хорошо придумал, Маций, — одобрительно кивнул Гален. — Эксперимент сам в руки просится. А парнокопытное возьмём с собой? — он кивнул в мою сторону, где я делал вид, что разбираю инструменты.

Маций покосился на меня.

— Надо брать. Неизвестно, как всё пройдёт. Может, подлечить кого придётся. А может, — он цинично хмыкнул, — и на эссенции разобрать, если что пойдёт не так. Он с этим справится.

Он обернулся ко мне, и его голос сменился на привычный, грубый рык:

— Эй, парнокопытное! Бросай свою возню! Идешь с нами. Живо!

Вот дерьмо. Мысль пролетела холодной искрой. Сердце ёкнуло — не от страха за Жанель, чья судьба была предрешена с момента её глупой попытки играть в свои игры. А от предчувствия. От понимания, что сейчас я стану свидетелем чего-то ещё более мерзкого, чем обычная разделка. Стану соучастником в этом театре жестокости, где главной жертвой будет не безмолвный генасси, а та, кто ещё недавно думала, что может всех переиграть.

Я не хотел на это смотреть. Не хотел чувствовать запах её страха, видеть, как ломают последние остатки того, что когда-то заставляло моё глупое сердце биться чаще. Но ошейник на шее был не метафорой. А «приглашение» Мация — приказом.

— Иду, — пробурчал я, откладывая тряпку. Взгляд метнулся к Нок, которая замерла в своём углу, её глаза были полны немого вопроса и страха. Я едва заметно мотнул головой: «Сиди. Молчи».

Поднимаясь по лестнице из подвала, я чувствовал, как тяжелеют ноги. Не от усталости. От тяжести неизбежного. Походу, придётся. Придётся смотреть. И, возможно, делать. Потому что в этом мире тот, кто отворачивается, очень скоро сам оказывается на столе. А у меня, в отличие от Жанель, иллюзий насчёт своей неуязвимости не осталось.

Воздух в ритуальном зале был густым и тяжёлым, пропитанным запахом ладана, свечей и тлеющей маны. Всё было готово. Старуха Измаргир, облачённая в дорогую, но простую ритуальную мантию, суетилась с нездоровой, лихорадочной энергией. Сегодня день, который должен был перевернуть её жизнь. Она проверяла каждую печать на полу, каждый сосуд с ингредиентами, каждый кристалл-проводник. Её морщинистые руки дрожали от возбуждения.

В центре главной печати, внутри сложного узора, закованная в магические цепи, сидела Жанель. Совершенно голая. Её идеальное, атлетичное тело было исписано причудливыми письменами магики, которые светились тусклым синим светом. Она не кричала. Она тихо, монотонно выла, низким, похожим на стон животного, звуком. Звуком полного, бездонного отчаяния и обречённости.

Измаргир, закончив проверку, подошла к краю печати и склонилась над пленницей.

— Ничего, ничего, — забормотала она голосом, полным фальшивой нежности. — Ты же сама говорила, что любишь свою наставницу. Вот и докажешь свою любовь. А ты что думала, глупенькая? — её тон сменился на ядовитый. — За хорошую и сытную жизнь, за каждое платье, за каждый рецепт и плетение надо платить. Я всё подсчитала. Каждую монету. И предъявила ректору. Он согласился. Такой долг невозможно вернуть. Теперь ты — моя рабыня. В полном, самом буквальном смысле.

— Ну что, Измаргир, всё готово? — раздался голос магистра Галена. Он и Маций стояли у внешнего контура, наблюдая.

— Да, да, да, — закивала старуха, в последний раз сверяясь со сложным чертежом в руках. — Ещё чуть-чуть...