— О, Герман. Какая неожиданная встреча, — произнес я, и в моем голосе не было ни капли теплоты, только усталая холодность. — Лежишь, отдыхаешь? Давай-ка поговорим. О делах. — Быстрым, почти невидимым движением воли я кинул на него плетение паралича. Его тело дернулось и замерло, лишь глаза дико забегали. — Видишь ли, я не люблю, когда вокруг меня плетут интриги. Особенно такие топорные. Кто, что, зачем и почему я должен тебя сейчас не размазать по этой стене, как клопа? Говори. И давай без сказок.

Вся маска раба с него соскользнула мгновенно. Паралич сковал тело, но не голосовые связки. Его лицо исказила гримаса чистой, незамутненной ненависти.

— Иди… иди нахуй, урод, — прохрипел он, слюна с кровью брызнула с его губ. — Ты думаешь, ты выиграл? Маций тебя достанет. Он знает про тебя! Знает, что ты воруешь! Он тебя запорит до смерти, медленно, смачно… Сожрет заживо, а кости на сувениры пустит! Ты — мясо, Баз! Мясо на столе, которое скоро разрежут!

Ой, дурак. Угрозы — последнее прибежище идиота. Я вздохнул.

— Скучно, Герман. Я не вкусный. «Запорит, сожрет». Я это слышал раз сто. Давай что-нибудь новенькое. А пока… знаешь старуху Измаргир? Ее «педагогические методы»?

Вместо дальнейших угроз я кинул на него другое плетение. Не простое. То самое, «любимое», которому меня научила старая ведьма. Я-то знал его досконально, каждую извилину боли, доведенную до совершенства за годы личного, практического опыта. Это было не просто причинение боли. Это было точечное, изощренное насилие над нервной системой.

Первый виток плетения заставил его выгнуться дугой, словно от удара током. Он лишь хрипло вдохнул.

— Ага, — пробормотал я. — Молчок. Второй.

На втором витке его тело начало биться в конвульсиях, не отрываясь от пола. Из горла вырвался сдавленный, бессвязный вой.

— Ма… Маций… он… ошейник… — выдавил он.

—По глазам вижу знаешь, но мало. Неинтересно. Третий.

На третьем витке Герман «запел». И запел, как соловей на допросе у инквизиции. Сквозь хрипы, слезы и слюну хлынул поток слов:

— Ошейник! Контроля! Для целителей! Их… их всего три на все подвалы! Учет строгий! Нужна причина! Воровство, саботаж! Я… я должен был тебя подставить! Или сам попасться как твой сообщник! Он… он мне его одел, ошейник всегда должен быть на ком-то, чтобы потом с меня снять и на тебя! Чтобы ты был его! Воровал для него! Все! Все, что сможешь! Он знает, что ты тащишь что-то, но не знает что! Думает, ты можешь выдавить из выгоревших гораздо больше! Он хочет больше! Полный контроль! Пожалуйста, хватит… ХВАТИТ!

Я ослабил плетение. Он лежал, беззвучно рыдая, дергаясь.

— Так, — я присел на корточки рядом с его дергающимся телом. — Понятненько. Старая гнида хочет сделать из меня свою личную дойную корову на цепи. А ты — расходная шестеренка. Печально для тебя, Герман. Очень. Но это твой косяк. Ты согласился. Значит, должен отвечать. Вопрос: какие еще здесь есть подвалы и чем ты можешь быть полезен прямо сейчас, чтобы я не прикончил тебя здесь, как надоедливого, болтливого таракана? Есть что предложить? Кроме своей никчёмной шкуры?

Крыса в его глазах ожила, сквозь боль и страх проглянул инстинкт выживания.

— Подвалы… — выдохнул он. – Я знаю три основных ...химирологов , алхимиков, и... Артефакторов... Отпусти .... У меня есть тайник. Недалеко. По дороге на кухню. В нише, за стоком рычаг. Там… там кое-что есть. Что я собирал. Инструменты… обломки… может, книги какие… Не знаю точно, все ценное сразу сбывал. Но там может быть что-то… для тебя. Ты посмотри… В обмен… отпусти.

— «Отпусти», — передразнил я его. — Куда я тебя отпущу? К Мацию, чтобы ты все ему и сдал? Нет уж. Давай, показывай тайник. Только попробуй убежать, крикнуть или еще какую херню выкинуть. Обещаю, последнее, что ты увидишь, будет моя улыбка, пока твои собственные кишки будут пытаться вылезти через твое же горло. Понял?

Я снял плетение паралича. Он, потирая онемевшие конечности, с трудом поднялся, шаркая ногами.

— Веди, — приказал я коротко.

Он поплелся, а я следовал за ним в двух шагах. Когда мы проходили мимо запертой камеры тролихи, Герман, к моему глубочайшему удивлению, вдруг резко остановился. Охранник так и не появились. Его плечи напряглись. Он обернулся и посмотрел на массивную решетку. Его лицо перекосила та самая злоба, что я видел у него в глазах — бессильная, идиотская злоба.

— На, сука! — прошипел он, голос срывался на визг. –Все из-за таких как ты! — И прежде чем я успел что-либо сделать, он плюнул сквозь решетку в сторону лежащей твари и швырнул в нее первое, что попалось под руку — острый обломок камня.

Камень со звоном отскочил от ее бронированной спины. Тролиха даже не пошевелилась. Походу, дикая манна реально вызывает отупение, — мелькнула у меня ледяная, циничная мысль. Или его просто страх и злость окончательно съели мозг.

— Герман, — тихо сказал я. — Ты наконец дошел...

Моя сила — та самая, что позволяет видеть и чувствовать плоть, — мягко, но абсолютно неумолимо продавила его тело изнутри. Это было не плетение, а прямое, грубое воздействие на мускулатуру, сухожилия, нервы. Герман взвыл, но его ноги, повинуясь моей воле, сами повернули его к решетке и заставили сделать шаг. Потом еще один.

— Нет… нет, Баз, прости… я… я дурак… не надо… тайник, я все отдам… — он захлебывался, слезы текли по его грязным щекам.