Тролиха, увидев, как уносят ее детеныша, издала такой вопль скорби и ярости, что задрожали стены. Цепи натянулись, заскрежетали. Я думал, она порвет их и всех нас тут же растопчет. Но потом силы оставили ее. Она рухнула, тяжело дыша, и только глухое, непрекращающееся рычание выходило из ее глотки.

Отошла плацента. Большая, мясистая, пронизанная синими прожилками магических энергий. Бесценный материал , в ней точно полно стволовых клеток, изучив ее я наконец научусь их определять своей силой. Я быстро наложил на нее стазис, выкачал из себя остатки праны для консервации и, стараясь не смотреть на мать, засунул плоть в свой халат , выскользнул из камеры.

Герман, бледный как смерть, ждал снаружи. — Кормить ее надо осторожно, — прошептал он. — Говорят, она теперь… очень злая.

У меня было странное, тягостное предчувствие. Я плюнул под ноги и решил идти в лабораторию.

В лаборатории, в это время, никого не было. Я нашел пустой стеклянный сосуд в виде кастрюли с герметичной крышкой, убрал туда плаценту. Потом, с циничной усмешкой, поставил его и новую книгу на самый видный стол, среди прочих ингредиентов. Прятать — значит вызывать подозрения. Выставлять напоказ — выглядеть безобидно. Судя по слою пыли это никому не интересно.

И как в воду глядел. Не прошло и получаса, как в лабораторию ворвался Маций с очередным отрядом стражников. Его глаза бегали по полкам.

— Обыскать! — рявкнул он. — Этот выродок что-то украл, я знаю!

Меня снова обшмонали. Осмотрели столы. Их взгляд скользнул по книге и сосуду с плацентой — и прошел мимо. Банальные рабочие материалы. Подошёл к сфере, долго что то с ней делал, всматривался в иллюзии ....

— Где?! — завопил Маций, трясясь от бессилия.

— Что где, господин маг? — спросил я как можно тупее. — Что украдено?

Он злобно, ненавидяще посмотрел на меня, словно пытаясь прожечь взглядом. — Пошел нахуй, урод, — прошипел он и, плюнув мне под ноги, удалился, уводя стражу.

Я стоял посреди лаборатории. Только две мысли были в моей голове:“ Герман , сука, стучит как дятел на меня“, "Старый следит за показаниями сферы, а скорее за мной".

Я крался обратно к кухне, стараясь ступать как можно тише на своих неуклюжих копытах. Один кошмарный день уже подходил к концу, и я отчаянно не хотел, чтобы кто-то еще до меня добрался. Уже за очередным поворотом, из узкой служебной ниши, до меня донеслись звуки: приглушенные, влажные удары и сдавленные, захлебывающиеся стоны. Я замер, прижавшись к стене, и краем глаза, из темноты бокового коридора, увидел сцену.

Германа прижали к грубой кладке двумя аврораторами. Перед ним, задыхаясь от усилия, стоял Маций. В его костлявой руке свистела тонкая, гибкая трость, вкладываемая в каждый удар всей силой старческой злобы. В другой руке он сжимал тот самый пустой пузырек для ихора. Значит, всё-таки шел за мной, сука, и ждал момента. А старый, видимо, был настолько уверен в своей безнаказанности или настолько глуп, что даже не боялся, что его услышат.

Маций шипящим, срывающимся голосом между ударами:

– Получай! Получай, сука! Где ихор, а?! Где?! Я тебя из дерьма вытащил! Я тебе доверие оказал! А ты что? Пустой пузырек мне суешь! «Господин, я всё сделал»! Сделал, блядь! Сделал!

–Господин… простите… Он… он ничего не дал… клянусь…, –приглушенно истерил Герман сквозь стиснутые зубы.

– Молчи! Не клянись, тварь! Ты провалил всё! Мне нужен Баз на цепи! На цепи, понимаешь?! Мне нужна запись в журнале! «Ученик Баз, уличен в краже магореагентов с помощью раба Германа»! А что у меня есть? Ничего! Ты даже этого ублюдка подставить не смог!– визжал старик.

– Он хитер… он почуял…, – раздался глухой звук удара трости.

–Хитер?! Да он тупое животное на копытах! А ты — ничтожество, которое не может обвести вокруг пальца животное! Ты мне теперь не нужен! Тебе конец! Ты здесь сгниешь! Пока не придумаешь, как его подвести, будешь жрать отбросы и спать в говне!

Ничего не понял. Значит, я все же числюсь как ученик в каких-то бумагах... Интересно. Придется подождать, пока Маций перестанет истерить и свалит. А потом уже вытащу из этой крысы всю правду, до последней крошки.

Я выждал, пока Маций, выдохшись и еще более злой, не удалился со своими людьми, бросив избитого Германа в темном коридоре. Тот лежал, свернувшись калачиком, тихо постанывая и облизывая окровавленные, распухшие губы. В его запавших глазах не было и тени былого подобострастия — лишь тупая, звериная злоба и первобытный страх.

Я вышел из тени. Мои копыта цокнули по камню.