Обессиленные, часто обмочившиеся от боли тела вытаскивали из печати и без церемоний волокли в лазарет. Потом наступала очередь остальных. Здесь уже не было и тени бравады. Студенты бледнели, как полотно, их трясло, многие рыдали или впадали в ступор. Аврораторы, чьи лица были бесстрастны, как маски, хладнокровно затаскивали «отказников» в печать, а самых истеричных «успокаивали» грубыми за трещинами.

После сотого такого цикла у меня в глазах поплыли тёмные круги, руки дрожали от непрерывной концентрации и тонкой манипуляции с чужой жизненной силой. Я был выжат, как лимон. Магистр Гален, заметив моё состояние, брезгливо кивнул одному из помощников. Тот швырнул под мои ноги склянку с густым зельем восстановления праны.

— Не зевай, утиль, — прорычал кто-то. — Выпей и продолжай. Поток не должен останавливаться.

Я опустошил склянку, ощущая, как волна грубой, почти болезненной энергии вливается в опустошённое ядро. Это был не отдых, а допинг, продление мучений. Но выбора не было. Я выпрямился, взял следующую чашу и двинулся к следующему студенту, чьё лицо было залито слезами. Конвейер академии, действительно, не останавливался..

Последней стояла полудроу. Когда подошла её очередь, холодная решимость на её лице сменилась ледяным, беззвучным ужасом. Её разделали так же, как и остальных. Тело у неё было хрупким, угловатым, но не лишённым странной, изломанной грации. Черная кожа, темного оттенка с иссиня черными волосами , высокая грудь с фиолетовыми сосочками третьего размера, — казалась почти чужеродной на её худой, ребристой грудной клетке, будто привитой или оставшейся в наследство от другой, более пышной расы. Интересно, где она обычно прятала эту свою скромную женственность? Под мешковатыми одеждами? Под напускной суровостью и отчуждённостью? Сейчас прятать было некуда.

Всех генасси, чьи тела были уже на грани распада от откачки эссенции, давно унесли. В одной из малых печатей, фиолетово мерцая, оставался последний «магический» генасси. «Повезло девке», — мелькнула у меня циничная мысль.

Когда она вошла в большую печать и выпила поданную мной мерзкую, пульсирующую субстанцию, я сосредоточился не на её теле, а на том, что происходило внутри. Магистры активировали круги. Началось. Я чувствовал, как её собственное, скромное ядро пытается вобрать в себя чужеродную, буйную силу. Оно не выдерживало. Трещины, тонкие, как паутина, уже начинали расходиться по его поверхности. Ещё момент — и его разорвет.

И тут что-то во мне дрогнуло. Своей силой я просто… удержал его. Создал вокруг хрупкой сферы невидимый каркас, не дающий ей развалиться под напором чужой магии.

Она почувствовала это. Её глаза, полные агонии, на миг встретились с моими. В них не было благодарности — лишь шок, недоумение и тот самый «немой крик», вопрос, на который у меня не было ответа. Потом её веки сомкнулись, и она рухнула без сознания. Её тело, уже не судорожно выгибающееся, а просто беспомощное, унесли в лазарет.

А я остался стоять, ощущая внезапную, леденящую опустошённость. Эта глупая, никому не нужная жалость пробила все мои наслоения цинизма и расчёта, оставив после себя лишь горький привкус слабости. Зачем? — спрашивал я себя, наблюдая, как служители уносят пустующую теперь пентаграмму. Ты только что поставил под удар себя ради обречённой, которая, очнувшись, всё равно будет презирать тебя, как и все остальные. Но сделанного не воротишь. Осталось лишь надеяться, что этот порыв никто не заметил.

Маги поздравляли себя с удачным ритуалом, обсуждали премии от академии, суки. Маций тоже был с ними и радовался. Гандон.

— Почти семьдесят процентов успешных трансформаций! — радостно бубнил бородач. — Рекорд для набора! Академия щедро вознаградит.

— Особенно удачно пошли маги Молнии, — добавил другой, поправляя очки. — Ядро у них самое стабильное.

Маций, вертящийся рядом, как голодный шакал, поддакивал:

— Да-да, мастер Аэрвин! Я лично отбирал самых крепких. Рисковал, вы знаете, эти твари буйные...

Он ловил их одобрительные кивки, и его лицо расплывалось в умильной ухмылке. Я, отходя в тень, чувствовал, как кислота злости разъедает меня изнутри. Гандон. Я работал, а премию ему. Мне бы плетей не выдали внеочередных. Эх.

От мысли о завтрашнем конвейере из «отчисленных» сводило скулы. Но сегодняшняя работа ещё не была закончена. Предстояло разобрать «отработанный материал» из которых высосали всё до капли, во время ритуала.

Я поплёлся в лабораторию, чувствуя, как кости ноют от усталости. В коридоре уже лежали тела — безмолвные, из которых ушла магическая искра, но еще теплилась жизнь. Последний магический генасси, хоть и был без сознания, магическую искру еще сохранил. Ну хоть что-то, подумал я без всякой радости. Хоть какая-то польза от этого ада.

Маций уже был тут. Он швырнул мне под ноги очередную склянку с мутным зельем праны — плату за сверхурочные.

— Консервация, вытяжка, стандартный набор, — отрывисто бросил он, даже не глядя на меня. — Не накосячь. Завтра отчёт.

И с этими словами он исчез, поспешно удаляясь праздновать «успешный» день, оставив меня под присмотром двух аврораторов .