В третью пентаграмму, расположенную чуть поодаль, аврораторы грубо втолкнули и заковали в магические кандалы троих рабов. Их ошейники были предусмотрительно сняты, оставив на шеях бледные полосы. Теперь они были не собственностью, а просто расходным материалом, «жизненной субстанцией». Рабы метались в пределах кровавых линий, бьюсь о невидимую стену, их визг был нечленораздельным, животным — мольбы, проклятия, просто крик ужаса сливались в единый леденящий душу хор. Но их судьба была предрешена с момента, когда их выбрали для этой пентаграммы. Их глаза, полные безумия и мольбы, бегали по лицу равнодушного дьявола, по ликующим чертам магистра, но не находили спасения.

Магистр Гален поднял руку. В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием троллихи и приглушенными всхлипами рабов.

— Начинаем! — его голос прозвучал громко и торжественно.

Все три пентаграммы вспыхнули одновременно. Не ярким, а глубоким, потусторонним фиолетовым светом, который не столько освещал, сколько поглощал обычные тени, окрашивая все вокруг в болезненные, инфернальные тона. Воздух затрепетал, наполнившись запахом озона и серы.

Дьявол, до сих пор наблюдавший с вежливым любопытством, сделал шаг вперед, к центру своего круга. Его изящная усмешка не исчезла, но в глазах вспыхнули крошечные звездочки багрового огня. Он заговорил. Язык был не из этого мира — гортанные, шипящие и скрежещущие звуки складывались в слова, от которых по коже ползла мерзкая дрожь, а в ушах звенело, словно от близкого удара грома. Каждое слово было крюком, лезвием, отмычкой, вскрывающей границы реальности.

В ответ на его призыв из третьей пентаграммы раздался не крик, а именно потусторонний вопль — звук, вырывающийся не из глоток, а из самых душ. Из тел троих рабов вырвались три сгустка сияющей, серебристо-белой субстанции, искривленной мукой и страхом. Они дернулись, как рыба на крючке, и устремились к дьяволу. По мере этого движения плоть, оставшаяся без души, мгновенно иссушалась, чернела, съеживалась, превращаясь в жуткие, скорченные мумии. Еще мгновение — и эти оболочки вспыхнули холодным, бездымным магическим пламенем фиолетового оттенка, обратившись в горстку пепла, который тут же рассеялся в заколдованном воздухе. Дьявол же, вобрав в себя три души, будто сделал глоток изысканного вина. Его синяя кожа на миг проступила внутренним светом, а по лицу пробежала рябь удовлетворения.

Энергия, однако, не осталась в нем. Она была валютой, топливом. С жестом, полным чужой грации, дьявол перенаправил захваченную жизненную силу — уже окрашенную в грязновато-багровые тона страха и боли — во вторую пентаграмму, к тролихе.

Та взревела, когда чуждая, жгучая энергия влилась в ее тело. Это был не плавный поток, а насильственный взрыв. Ее мускулатура вздулась, стала бугристой и рельефной, как намытые водой валуны. Сухожилия натянулись, как канаты. Из ее лба, с противным хрустом ломающейся кости и рвущейся кожи, прорезались короткие, острые, как кинжалы, рога черного цвета. По спине и бокам, с еще более громким и отвратительным хрустом, вылезли бронированные костяные пластины. Они нарастали, как панцирь, срастаясь друг с другом, их поверхность была черной, как полированный обсидиан, и отливала жирным, зловещим блеском в свете пентаграмм. Ее пасть распахнулась в немом крике, и я увидел, как зубы — один за другим — темнели, заострялись, удлинялись, превращаясь в частокол черных, идеальных для разрывания плоти кинжалов. Превращение было стремительным, мучительным и гипнотически отталкивающим. От нее теперь веяло не просто звериной силой, но холодной, чужеродной мощью нижних планов.

Дьявол, выполнив свою часть сделки, кивнул магистру — изящный, почти светский жест. — До следующего раза, маг, — прозвучал его голос, уже звучащий как далекое эхо. И он исчез. Не растворился в дыму, а будто схлопнулся, утянутый вспышкой обратного призыва в свою родную реальность. Пентаграмма под ним погасла первой, оставив на камне лишь обгорелый след.

Фиолетовый свет в остальных двух кругах начал меркнуть, пульсируя и спадая, как отливная волна. Воздух постепенно очищался от серного духа, давление спадало. Первая часть ритуала, самая зрелищная и жуткая, была завершена. Осталась лишь вздувшаяся от чужой силы, тяжело дышащая тварь в центре второй пентаграммы и ликующий маг, готовый приступить к следующему этапу своего безумного эксперимента.

Но магистр не успокоился. Он лихорадочно нанес на ее шкуру сложные письмена особым серебристым пигментом. Потом, с трудом сдерживая дрожь волнения, достал из лакированной шкатулки два идеальных изсиня-золотых шара энергии, размером с куриное яйцо. С силой воли, видимой как сгусток искаженного воздуха, он вдавил их в тело твари — одно в лоб, в третий глаз, другое — в район сердца. Внешних изменений не последовало, но тролиха вдруг завыла — протяжно, страдальчески. Ей явно стало плохо.

Под крики и удары кнутов ее погнали из зала. Маций, визжа, попытался что-то выпросить у магистра, сунулся под ноги аврораторам и получил удар хлыстом по спине. Его старческий вопль смешался с хохотом Галена. Веселье было в разгаре.

И, конечно, сразу вспомнили про меня.