Последующие две недели я посвятил этому ритму: утренняя циркуляция Ки, вечернее наращивание ауры и постоянная, изматывающая работа по распространению стволовых клеток. Движение вперёд измерялось не шагами, а миллиметрами — новым, едва ощутимым слоем защиты, каплей тягучей энергии в мышцах, микроскопическим островком обновлённой ткани где-то глубоко внутри. Но движение было. И в этой монотонной борьбе с самим собой была своя, горькая на вкус, ясность.

Вне стен лаборатории мир увядал. На террасе вовсю хозяйничала осень. Небеса, словно оплавленный свинец, нависали над Академией, изливая на её камни и мой скальный навес бесконечную, тоскливую изморось. Воздух, ещё недавно тёплый и пахнущий полынью и нагретым плитняком, теперь пропитался сыростью и пронизывающим холодом. Он крался по каменным коридорам и катакомбам, заставляя даже видавших виды магов плотнее закутываться в плащи, прячась от коварных сквозняков. Листва на чахлых террасных деревьях пожухла и осыпалась, обнажив чёрные, скрюченные ветви.

В это время унылого увядания Академия, однако, жила иным, жестоким циклом. Шло время нового набора для первого курса — время наивных надежд о силе и трепетных ожиданий. А для второкурсников подошла пора главного испытания — ритуалов преобразования обычных магических ядер в стихийные. А значит, не за горами были и первые «отчисления», с последующим переносом мне на стол. Время большой работы , но мне надо по максимуму воспользоваться предоставленными возможностями, и запастись эссенциями по максимуму.

Истерика Мация, как первый раскат осеннего грома, возвестила начало. Первого числа месяца Дождей он ворвался в лабораторию, не в силах скрыть лихорадочное возбуждение, и, не дав опомниться, потащил меня прочь — в центральные залы призыва.

Процессом, как всегда, руководил лично магистр Гален. Вид у него был торжественный и сосредоточенный; он, кажется, действительно получал от этого нездоровое удовольствие. В просторном зале, под сводами, на которых мерцали усиливающие глифы, горели шесть пентаграмм. Вокруг большой, центральной, в её лучах уже стояли пять массивных накопителей, источающих холодный синий свет.

В четырёх из шести малых пентаграмм уже ждали своей участи «доноры». На коленях, полностью обнажённые — их одежду, видимо, уже растащили на сувениры — сидели четверо генасси, закованные в тяжёлые магические цепи. Картина в зале призыва была откровенной и циничной в своей наготе. Генасси представляли собой воплощение дикой, первозданной силы, доведённой до болезненного совершенства. Они были полноценными гуманоидами с сильной стихийной составляющей в магоне, жителями стихийного плана. Одна — земли, с кожей, напоминавшей тёмно-синий, отполированный гранит, каждый мускул под которым казался частью горного хребта. Другая — огня, и от её рыжей, подобной спутанному пламени, гривы действительно струился невидимый жар, заставляя воздух над ней дрожать. Две — молнии, с волосами цвета грозового неба и тонкими, почти прозрачными ушами, на кончиках которых с тихим треском танцевали крошечные синие искры.

Их красота была нечеловеческой, атлетичной и опасной. Каждая линия тела — от упругих, высоко посаженных грудей до крепких, округлых бёдер — говорила о силе и выносливости, выработанных в ином суровом мире. Эта красота будила в толпе студентов не только страх, но и тёмное, похотливое любопытство. Я ловил на себе их взгляды, полные отвращения, и чувствовал, как низменное желание борется в них с брезгливостью. А во мне самом это зрелище рождало грубый, животный отклик, противный моему собственному разуму, но от этого не менее сильный.

Между ними неспешно прохаживался магистр. Его движения были лишены даже намёка на смущение. Он похабно, с видом эксперта, оценивающего скот, ощупывал их тела, сжимая мускулистые ягодицы, проводя пальцами по хребтам, покрытым узорами стихийной силы. Особое, почти сладострастное внимание он уделял их груди, заставляя генасси сжимать челюсти от бессильной ярости или закрывать глаза, пытаясь отстраниться.

Среди полутора сотен бледных от страха студентов, толпившихся у стен, держась особняком, стояла она — полудроу. Низкая, худая, до болезненности, «кожа да кости», как бы с презрением сказали люди, чьим идеалом была тучная дородность. Вид у неё был обречённый. Таких, как она, не любят ни здесь, ни где бы то ни было ещё.

Четверых генасси, конечно, было мало на такую толпу студентов. И вот в зал ввели последних двух «доноров» для оставшихся пентаграмм. Это были генасси магии. Существа, казалось, выточенные из самой густой ночи, мерцающей фиолетовыми и синими отсветами. Их формы были подчёркнуто, до идеальности, мужественны, а глаза горели тусклым, но неумолимым магическим пламенем. Их эссенция — чистейшая, неразбавленная стихиями магия — предназначалась для избранных: для аристократов или тех, чьи родители «хорошо положили на волосатую лапу».От ритуалов с ними почи никогда не было выгорания, а реципиент значительно поднимался в магической силе. Мне от этой мысли стало одновременно и горько, и интересно. Их внутренности, их остаточная энергия — бесценный материал для развития. Это меня удачно завели.

Теперь крови должно хватить. Мне надо будет вытягивать кровь порциями с сущностью магана. Целители походу пошли в отказ — не хотят подобным заниматься. Причины по-любому везкие, да только кто мне про такое расскажет.