— Спасибо, что пришла со мной, — мягко сказал Гансельн, держа за руку свою будущую жену.

— Пустяки, — ответила она, но он заметил, как она отвела взгляд. — Просто я давно здесь не была, вот и всё.

Гансельн знал: Глюк не была набожной. И он не мог её за это винить. Не после той доли, что ей выпала.

Родилась в раздираемом войной краю, фактически выросла в разбойничьем таборе, видела, как дружина местного лорда стёрла этот табор с лица земли, когда она была ещё подростком... а затем была единственная работа, которую она знала: и компания наёмников приняла её в свои ряды.

— Всё равно спасибо, — он снова мягко коснулся её плеча, улыбаясь. Отчасти чтобы поблагодарить за чуткость, да, но ещё и потому, что его сердце таяло, когда эта женщина так смущалась от его искренности.

Это была его тайная слабость, в которой он никогда бы не признался вслух.

— Правда, пустяки, — мило упрямилась она, потирая щёку и снова уводя взгляд в сторону, будто увидела там нечто чрезвычайно интересное. — Люди ведь так и делают, верно? — неуверенно спросила она, и Гансельн чувствовал, что вопрос был обращён не к нему. — Собираются тут каждое утро, произносят нужные слова и... просто живут дальше. Не оглядываясь...

Гансельн проследил за её взглядом и увидел мать, которая отчитывала двух виновато топчущихся мальчишек лет десяти.

— Мы никогда об этом не говорили, но мне стало любопытно, — произнёс он спустя мгновение, ловя взгляд прекрасных глаз Глюк, когда она снова посмотрела на него. — Почему ты не веришь в Богиню? В нашем деле большинство всё-таки верят.

Глюк была очень выразительной. Он любил это в ней. И он увидел, как её лицо стало задумчивым, когда она снова отвела взгляд.

— Люди верят в то, во что им хочется верить, наверное, — неловко ответила она спустя паузу. Ей всегда с трудом давались разговоры о чувствах, и оттого, когда она всё же говорила, это звучало особенно искренне. За это Гансельн любил её ещё сильнее. — Тем, кто постоянно рискует жизнью, хочется верить, что есть рай, верно? Место, где можно снова встретить близких и... ну, вроде как продолжать жить.

Он понял, что она сбилась с мысли и смутилась из-за своей формулировки, поэтому, как всегда, просто крепче сжал её руку, давая ей время и пространство собраться с мыслями. Она сжала его руку в ответ; он знал, что это знак благодарности.

— Но я просто не могла поверить, что существует кто-то настолько добрый, могущественный и мудрый, как Богиня... а вокруг нас всё так... ну...

— Я понимаю, — тихо сказал он, и когда она взглянула на него, словно боясь осуждения, то встретила лишь его тёплую, широкую улыбку. — Мир не всегда самое приятное место.

Он вспомнил, как они познакомились. В охваченных войной Центральных землях он, в числе других рыцарей и наёмников, был нанят одной стороной, а она – другой.

Произошла битва. За какой-то город... хоть убей, он не вспомнит сейчас, какой.

В тот раз его сторона одержала победу. Они брали пленных; она оказалась среди них – измученная и избитая, придавленная к земле павшей лошадью. В тот день Гансельну пришлось сражаться плечом к плечу с отрядом отъявленных головорезов – верный знак отчаяния и скупости его нанимателя. Их представление о пленных было таким: мужчин убивать, а с женщинами... поступать по-своему. Он узнал об этом, только когда бой закончился, и эти ублюдки пошли резать глотки сдавшимся.

Это было чудовищно даже для наёмников. Обычно за пленных выплачивали выкуп; для одних это был способ заработать, для других – вернуться домой живыми. Но та банда головорезов так не поступала. Насколько понял Гансельн, это было что-то личное, давняя вражда между двумя наёмничьими компаниями.

Гансельн и сам был наёмным мечом, это правда. Его отец, не в силах прокормить лишний рот, в пятнадцать лет дал ему лишь хороший меч и доспехи и отправил искать славы и денег... но воспитан он был как рыцарь и не мог мириться с подобной жестокостью.

Именно он защитил Глюк, забрав её вместо своей доли добычи, и позаботился о её безопасности и удобстве, пока их не отправили в ближайший город. Он был так галантен, как только мог; честь не позволяла ему быть жестоким с женщиной, даже если формально она была вражеской пленницей.

Как-то так вышло, что за те дни, пока она была его «пленницей», между ними возникла взаимная симпатия. А когда одна из многочисленных стычек с его «товарищами» из-за Глюк дошла до крайней точки, ему пришлось убить двоих и бежать вместе с ней.

Он стал дезертиром.

Это был один из самых запутанных и страшных дней в его жизни. За участие в той войне ему обещали землю, а он всё бросил.

Оглядываясь назад, он бы поступил так же, не раздумывая ни секунды.

— Да, именно, — тихо сказала она, вероятно, снова краснея и отводя взгляд. — Я просто не могла поверить в тот рай, о котором проповедуют священники, — неубедительно закончила она, покачав головой.