Но умер он не сразу; он был воином. Последние несколько минут я провёл рядом с ним в повозке. Я не мог просто схватить его и полететь, потому что именно его Стандхафт имел в виду, говоря о тяжелораненом, которого необходимо перевозить особенно осторожно; двигать его быстрее, чем на медленной телеге, было невозможно.

Я не мог ничего сделать. Вообще ничего. За всю жизнь я посвятил изучению Магии Богини в общей сложности три часа и... даже не удосужился ознакомиться с работой Лиша по Сшиванию Живой Плоти дальше теории.

Я ничего не мог сделать.

Раньше мне никогда не доводилось держать за руку умирающего человека.

Он заставил меня пообещать многое. Он знал, что Гансельна рядом нет, потому что тот не мог заставить себя посмотреть на дворфа и винил себя, и заставил меня пообещать, что я не позволю мальчишке задушить себя чувством вины. Заставил пообещать присмотреть за семьёй. Попросил следить, чтобы напитки в его таверне оставались хорошими, пока я жив, что, как мне кажется, было шуткой.

Он сказал мне не винить себя, словно я вообще мог такое. Сказал, что всё в порядке, что он был готов к такому концу, хотя я отчётливо чувствовал запах его страха и растерянности от того, как отказывает тело.

Потом он заговорил о дочерях и жене, пытаясь передать через меня послания, но к этому моменту его речь стала невнятной и спутанной; казалось, он начал забывать, где находится и на чём остановился.

Я не перебивал, позволяя ему говорить, пока он больше не смог.

Заудерн умер ещё до того, как я успел вернуться в город. На нём было проклятие, заставлявшее терять огромное количество крови, а он был стар; смерть к нему пришла быстро и настолько мирно, насколько это вообще возможно на поле боя.

Жаль лишь, что к тому моменту, когда священники применили к нему Магию Богини, тело мужчины выглядело так, словно перед смертью он несколько недель голодал. На похоронах это причинит его семье ещё больше боли.

Кроме этих двоих, рядом не было никого, с кем я предпочёл бы находиться, поэтому оставалась только Хексе. По этой причине было совершенно естественно, что я сидел рядом с ней.

— М-м-м... — женщина зашевелилась; я почувствовал, как изменился её сердечный ритм, и с некоторым удивлением понял, что теперь, вероятно, могу определять, проснулся ли человек, только по таким признакам. — Ах...

Её выразительные зелёные глаза встретились с моими:

— Я... ах... — её голос был болезненно хриплым, и, заметив её неудобство, я левитацией поднёс к ней кружку воды, мягко поддержал женщину левой рукой и телекинезом наклонил кружку, утоляя её жажду. — ...ах, я всё ещё сплю? — попыталась спросить она, но по возвращавшейся в её глаза осознанности было ясно, что вопрос этот и близко не искренний.

— Если только сущности в твоих снах не умнее, чем я предполагаю, сомневаюсь, — сухо ответил я, а затем мягко уложил обратно женщину, пытавшуюся приподняться. — Не двигайся; священники сказали, что рану нельзя тревожить. Реальность неудобна в этом отношении.

Женщина бросила на меня усталый, кривоватый взгляд:

— Вот как? И всё же я проснулась оттого, что такой красивый мужчина держит меня за руку, — мечтательно сказала она, показывая мою правую руку, переплетённую с её. — Да ещё и с такой нежностью, по собственной воле!

Она хихикнула, и её смех действительно прозвучал по-детски искренне.

— Так ведь положено поступать с пациентом, разве нет? — ответил я через несколько мгновений, прекрасно понимая, что именно делаю.

Эмоциональную поддержку я оказать не мог, но достаточно убедительно её изобразить, чтобы женщина почувствовала себя нужной, было мне вполне по силам.

Я пытался убедить себя, что делаю это не потому, что мне потребуется её помощь, чтобы убедить Нойгири.

Кроме того, сегодня она не единственная, чью руку я держал.

— Альберт? — я моргнул, почувствовав, как женщина мягко касается моей щеки. — Ты как будто не здесь.

— Истощение маны, — тихо объяснил я. — Я помогал разбирать завалы и всё ещё немного не в себе...

А ещё было незнакомое заклинание, связанное с самой глубинной частью меня и дававшее мне власть над Аурой. Кто знает, не влияло ли оно какое-то время и на меня.

— В любом случае я обещал священнику позвать его, как только ты проснёшься, — я ободряюще сжал её руку. — Мы поговорим. А пока ни о чём больше не переживай. Ты прекрасно справилась, Хексе, лучше, чем я мог от тебя просить, лучше, чем кто-либо мог представить.

Я увидел, как её глаза наполняются слезами, после чего она поспешно вытерла их простынёй у шеи:

— Я... Богиня...

И она заплакала, приподнялась и обняла меня, шёпотом говоря о своих страхах.

Я мог лишь осторожно гладить её по спине и молчать, решив дать ей время; её физические раны могли подождать.